В сердцах военных станций и под гудком паровоза я увидела мир всем: песни, танцы и восхитительные запахи. Теперь снова летят поезда, но уже не на демобилизации, а на поиск новых приключений и радостей в чистом поле жизни, наполненном дружбой, весельем и вкусными пирожками....
Лариска работала билетёршей в кинотеатре и манила мужиков хитрющими лисьими глазами и крутой завивкой по всей голове. Не пара рассудительному мастеру какая-то фифочка. Ему нужна девушка умная, содержательная. После того, как Павлина прилюдно отругала Лариску в магазине, та взбрыкнула, и Серёнька ушёл на войну холостым. Кабы знать наперёд, что война начнётся, так в ногах бы у Лариски вывалялась, чтоб замуж за Серёньку вышла да ребёночка родила.
Кабы знать…
Второй сынок, Ванятка, получился увальнем: неуклюжий, широконосый, краснощёкий.
— Вань, сходи за водой!
— Сейчас.
— Вань, задай поросёнку пойла.
— Сейчас.
— Вань, сходи хоть с ребятами погуляй, вон, погода какая хорошая.
— Ага, мам, дочитаю книжку и пойду.
Так и на войну ушёл с книжкой в торбе.
А ведь она ругала его за лень, за вихры таскала, сулила, что проспит счастье на печи. Не проспал. Вместо счастья нашла его пуля под Смоленском. Командир написал, что боец Макаров, попав со своим взводом в окружение, геройски вызвал огонь на себя, чем задержал продвижение врага и дал возможность нашим войска отбить атаку.
Кабы знать, что война Ванятку заберёт, она бы никогда ему словечка поперёк не сказала. Сама бы книжек накупила, пусть лежит читает, лишь бы жил.
Кабы знать.
А младший Гришанька удался непутёвым. И в кого такой? Никакого сладу с ним не было. Озорство за озорством, учился из рук вон плохо. Если где на посёлке молодёжь набедокурила, то к гадалке не ходи — точно Гришанька заводилой.
Павлина Никитична наизусть помнила строчки из короткого письма его друга: «Гвардии сержант Григорий Макаров, спасая товарищей, пал смертью храбрых на подступах к Будапешту».
И наверняка непутёвый до последнего улыбался своей бесшабашной улыбкой, за которую ему частенько попадало.
Кабы знать…
* * *Девушка с ребёнком, что стояла передо мной и тётей Пашей, казалась измученной донельзя, с тёмными кругами под глазами и иссушенной серой кожей, похожей на старый пергамент. Она крепче прижала к себе девочку и переспросила:
— Мне надо Павлину Никитичну, маму Гриши.
