В сердцах военных станций и под гудком паровоза я увидела мир всем: песни, танцы и восхитительные запахи. Теперь снова летят поезда, но уже не на демобилизации, а на поиск новых приключений и радостей в чистом поле жизни, наполненном дружбой, весельем и вкусными пирожками....
Она здесь живёт?
Её взгляд тревожно ожидал ответа, и тётя Паша с трудом разомкнула губы:
— Убили Гришу в самом конце войны. В Будапеште. В мае похоронку получили, уже после войны.
Девушка поставила чемоданчик на землю:
— Знаю. Но Гриша наказал мне к вам добираться.
Малышка на её руках встрепенулась и захныкала, но не заревела, а спрятала голову на плечо матери и с испугом поглядывала на нас с тётей Пашей.
— Ты кто? — хрипло, как каркнула, спросила тётя Паша.
Она в упор посмотрела на девушку, и я увидала, как на её шее напряглись жилы.
— Я Дуня, Гришина жена. — Она пальцами откинула волосёнки с лица девочки. — А Наташа его дочка.
Несколько мгновений тётя Паша стояла, открывая и закрывая рот, словно огромная рыбина, выброшенная штормом на берег. Я испугалась, что она сейчас упадёт, и на всякий случай подвинулась поближе. Тёмное, выдубленное горем лицо тёти Паши порозовело. На негнущихся ногах она сделала шаг вперёд, но вдруг охнула и осела на землю:
— Доченьки! Доченьки мои дорогие! Не забыл про мать непутёвый, послал спасение!
* * *От усталости Дуня не различала вкус еды.
— А не выпить ли нам, бабоньки, за прибавление жильцов? А то у меня чекушка припрятана.
— У тебя одни чекушки на уме, — укоротила её другая соседка, — дай человеку опомниться с дороги.
Дуня согласно кивнула головой:
— Из Германии, из лагеря для перемещённых лиц.
Лица соседок мелькали перед глазами цветовыми пятнами, а их голоса сливались в однообразный монотонный гул. В лагере она привыкла уходить в себя и не обращать внимание на посторонний шум, здесь же хотелось ответить, поблагодарить, но силы, которые её держали всю дорогу, куда-то испарились, превратив тело в безвольную тряпку.
"— Поешь, Дунюшка, поешь горяченького. Намаялась в дороге, — то и дело повторяла Павлина Никитична, пододвигая то одну, то другую тарелку. Напротив стола на стене висела фотография, с которой на Дуню упрямо и весело смотрел её Гриша. Боль в сердце колом раздирала грудь, заставляя вместе с едой сглатывать комки горечи.
