В сердцах военных станций и под гудком паровоза я увидела мир всем: песни, танцы и восхитительные запахи. Теперь снова летят поезда, но уже не на демобилизации, а на поиск новых приключений и радостей в чистом поле жизни, наполненном дружбой, весельем и вкусными пирожками....
Туфли с картонной подошвой я засунула в шкаф, и смотреть на них мне было противно.
Я перекинула через плечо полотенце и вышла в коридор, думая о том, что в ванной комнате есть небольшое зеркало и надо ухитриться соорудить приличную причёску, чтобы она не рассыпалась до конца рабочего дня.
Из комнаты Алексеевых доносилось звяканье посуды, и, судя по лёгкому запаху керосина, кто-то только что заправил керосинку. Радио на стене в кухне бодро провозгласило:"
"«Доброе утро, товарищи! Начинаем утреннюю гимнастику.
Я улыбнулась: с утренней зарядкой вместо утренней сводки Совинформбюро мирная жизнь прочно входила в дома, и хотелось верить, что отныне и навсегда.
«Ходьба на месте. Раз, два, три, четыре…»
— О, кажется, вы наша новая соседка, — мягко произнёс за спиной приятный мужской голос. Вздрогнув, я резко обернулась. Он протянул руку и повернул рычажок выключателя. Тускло вспыхнула лампочка на витом голом шнуре, свисавшем с потолка.
На меня смотрел высокий мужчина лет тридцати.
— А вы… — я наморщила лоб, припоминая его имя, — …а вы Олег Игнатьевич, который вечно на работе.
— Точно! — В его взгляде промелькнуло лукавство. — Зато я знаю, что вас зовут Антонина. У нас в коммуналке тайны долго не задерживаются.
— Антонина Сергеевна, — поправила я его.
Он быстро согласился:
— Конечно, конечно. Вы не обижайтесь, просто мне назвали лишь имя. Лучше давайте я угадаю вашу профессию. — Он картинно приставил палец ко лбу и через мгновение просиял улыбкой. — Вы — учительница!
— Почему вы так решили?
Олег Игнатьевич слегка пожал плечами:
— Ну, это просто. Сегодня первое сентября, и на вас красивое платье.
Любой женщине льстит слышать про красивое платье, тем более, что синий цвет действительно шел мне к лицу, но из упрямства я возразила:
— Оно у меня единственное, как говорят: и в бой, и в пир, и в божий мир.
— И всё-таки вы учительница. Ведь правда?
— Правда. Теперь я снова учительница.
Мои слова его удивили:
— Снова? А прежде кем были? Стоп, я понял! Вы воевали. А я, увы, тыловая крыса, — он горько усмехнулся, — оббил все пороги в военкомате, и везде отказ. Впрочем, я вас заболтал. Прошу, — он сделал широкий жест в сторону ванной.
