Поезд покидает Москву рано утром, окруженный серыми домами, которые кажутся покинутыми. Вокзал темен, лишь кое-где мерцает свет из тускло озаренных окон. Кольцов ждет вагоне, надеясь на неизвестную ему ранее телеграмму, подсказывающую, что его встречают в столице.
И смертельно опасный для Пятигорца. А Кольцову не хотелось рисковать Иваном, ему очень понравился этот непоседливый и сметливый парнишка.
Кольцов обернулся к Пятигорцу, чтобы запретить ему самодеятельность. Но Ивана рядом уже не было.
– Где Пятигорец? – спросил он у лежащих рядом с ним чигиринцев.
– Вон, за бугорочком, – Соколенок указал ему на Пятигорца, ползущего к ограде монастырского подворья. Кольцов понял: его уже не вернуть и не остановить.
Пятигорец тем временем подобрался к ограде, огляделся. Согнувшись, пробежал к конюшне, откуда притоптанная копенка хорошо просматривалась.
Перемахнув через ограду, Иван в несколько прыжков оказался у соломы, распластался на ней. Сверху солому выбелил легкий утренний заморозок, на ощупь она была влажная. Он разворошил ее, добрался до сухой. Извлек из кармана спички, стал торопливо ими чиркать. Спички ломались и не вспыхивали.
– Что тут делаешь, отрок? – прозвучал старческий женский голос. Неподалеку от него стояла седая тощая монахиня и подозрительно смотрела на него.
– Су… сухую выбираю, – не сразу овладев собой, заикаясь, отозвался Иван. Он вспомнил, как еще совсем недавно он с мельниковскими мальчишками подворовывал на монастырской конюшне овес, мать на крупорушке очищала от шелухи зерно и варила из него овсяную кашу. Гоняла их от конюшни совсем старая монахиня Ефросиния. Это вспомнилось Ивану в одно мгновение, и он торопливо добавил: – Матушка Ефросиния велела коням соломки подстелить.
– Ну-ну, исполняй, – сказала монахиня, но не уходила, продолжала недоверчиво вглядываться в Ивана.
– А я узнала тебя, ты – мельниковский, – сказала монахиня.
– Ага, мельниковский, – торопливо подтвердил Иван.
– Прежде больно шкодлив был. Подрос, – провожая его взглядом, сказала монахиня и уже в спину Ивану добавила: – Приходи попозже в хлебню, краюху свеженького дам.
– Приду, – пообещал Иван, все еще не до конца овладев собой.
Бросив возле конюшни солому, не таясь и больше не пригибаясь, он стремглав понесся по пустырю и уже через минуту упал возле Кольцова.
– Не получилось, – с трудом отдышавшись, доложил он. – Спички отсырели.
Что на самом деле приключилось с ним, Иван рассказывать не стал.
Кольцов промолчал в ответ, лишь подумал о том, что еще успеет наказать его за рискованное непослушание, если выиграют бой и останутся в живых. А, может быть, и простит: Иван старался не для себя.
