Автор
Москва 1918: Непогода за окном напоминает о прошлой войне. В эти мрачные дни освещают лунный свет улицы и домоны, где таится история и загадки. Здесь, в полумраке, начинается рассвет нового времени, когда каждое шагу можно слышать шаги предыдущих эпох.
Глава двадцать седьмая
Москва, 1919
Ботинки, которые припасла няня, стали Мише малы. Летом он ходил в лаптях, их сплел для него какой-то деревенский родственник горничной Мариши. К осени лапти порвались. Федор умудрился раздобыть где-то детские туфли, они оказались впору.
Миша целыми днями бегал и болтал без передышки. Лаборатория была его любимым местом, чем-то вроде зоосада. Там жили «киси» и «синьки». Наглядевшись на них сквозь стеклянные стенки, он пробовал перед зеркалом так же, как они, шевелить ноздрями и ушами.
Однажды, когда Таня укладывала его спать, он спросил:
– У тебя папа – дед. У Андрюши тоже папа дед. А мой где папа?
– На войне.
– Зачем?
– Затем, что он военный.
– Зачем военный?
Таня в очередной раз показала ему несколько фотографий Павла, объяснила, что идет война, она закончится, папа вернется.
Миша насупился и заявил, что не хочет папу-фотографию, пусть будет другой, настоящий. Пусть будет папа Федя.
– Твой папа не фотография, он живой, он тебя очень любит, – повторяла Таня.
Миша не верил. Когда приходил Федор, он мчался к нему навстречу. Не слезал с его рук, взахлеб с ним болтал, открывал все свои тайны. Ради Федора Миша готов был на самые тяжелые жертвы.
Больше всего Таня боялась, что однажды он назовет его папой. Ей казалось, если это слово нечаянно вырвется у Миши, с Павлом что-то случится.
– Перестань, это глупость, не думай об этом, – сказал Михаил Владимирович.
Федора упрекнуть было не в чем, ничего, кроме благодарности, Таня к нему не чувствовала.
