Автор
Москва 1918: Непогода за окном напоминает о прошлой войне. В эти мрачные дни освещают лунный свет улицы и домоны, где таится история и загадки. Здесь, в полумраке, начинается рассвет нового времени, когда каждое шагу можно слышать шаги предыдущих эпох.
– Эй, кто-нибудь! Где носилки? – крикнул доктор Потапенко во все горло.
– Ваше благородие, носилок больше нет, – ответил пожилой инвалид, заглянув в палату.
– Стой! Как нет?
Но инвалид уже скрылся.
– Ничего, на руках донесем, – сказал мальчик, – там внизу автомобиль.
– Я никуда не поеду, – повторил полковник и открыл глаза.
– А тебя, Павел, никто не спрашивает. – Потапенко взял его запястье. – У тебя опять лихорадка, пульс бешеный. Я с тобой трое суток возился не для того, чтобы большевики вздернули тебя завтра на ближайшем фонаре.
– Пусть вздернут. Мне все равно. Хотя бы умру, зная, что не сбежал, не бросил Таню, Мишу.
– Павел Николаевич, Господь с вами, что вы такое говорите! – дама прижала ладонь к его губам. – Как вы это себе представляете? Мы уплывем, а вас оставим тут, раненого, беспомощного, на верную смерть? Никогда Танечка нам этого не простит, и мы сами себе не простим. Ося, ты что молчишь?
В ответ послышался треск и стук. Ося возился со сломанной койкой.
– Я глупости и бред обсуждать не желаю, – произнес он смешным ломающимся фальцетом, – вот, пожалуйста, носилки.
– Если хочешь знать, ты, Павел, и так уже покойник, – сказал Потапенко, – ты убит под Перекопом. Твое имя в списках погибших. Я никакого опровержения давать не стал. Когда ты попал ко мне, я не верил, что вытащу тебя, да и сглазить боялся. А потом уж было не до опровержений. Ты, Павел, оказался последним, кого прооперировали в этом замечательном, но уже не существующем госпитале.
– Мы были уверены, что вас давно погрузили на корабль, – сказала Наталья Владимировна, – это счастье, что Ося догадался по дороге в порт заглянуть в госпиталь, на всякий случай проверить."
"– Ну, допустим, я бы Павла тут не оставил, – Потапенко покраснел и смущенно откашлялся, – после операции прошло всего трое суток, все равно его нельзя было раньше трогать, переносить. Оська, не смотри на меня так. Да, я выпил. А кто теперь не пьет? Если бы не я, вы бы вообще не знали, что Павел жив, что он здесь.
Нести полковника на дощатом остове койки было страшно неудобно. Когда спускались по лестнице, чуть не уронили. Рана под повязками опять стала кровоточить.
– Ничего, – сказал Потапенко, – перевяжем на судне.
