В мир военных действий возвращается Осипов, застывший в памяти рядовой бойца второй роты, теперь уже молчаливый солдат в изможенном теле. Несмотря на грязь и кровавые ранения, он остается узнаваемым знакомым, а его хрупкость и бледность придают герою не только физическую но и психологическую боль....
Странно, откуда охранник знает, что я Громов?!
Послышался скрип открывшейся двери. Оттуда же донеслась музыка. Вспыхнул свет.
Кто-то вошел внутрь. Я с удивлением опознал в вошедшем Юрку Коньякова. Тот был в яркой футболке и свободных голубых джинсах и с бутылкой пива в руках. Он остановился, увидел лежащие в центре разрезанные веревки. Хоть и был подвыпившим, сразу понял, что произошло!
— А-а… Папа! — он в ужасе понял, что произошло. Испуганно развернулся и увидел меня. — Т-ты…
— Оп!
Я не стал дожидаться, пока он заорет, словно жирная девчонка.
— Тьфу! — сплюнул я.
Терпеть не могу таких слизняков, как Юрка. Размазня, считающая себя царем. Пуп земли. Надо же, самому уже за двадцать, а все папа… Привык, что за ним любое дерьмо убирают и все с рук сходит. Но лафа когда-нибудь заканчивается.
В начале своей военной карьеры я часто работал с личным составом, а потому насмотрелся на маменькиных и папенькиных сынков, которые в мужском коллективе просто не уживаются. Не тянут, и все тут. И это даже не дети мажоров — тех вообще в армию пускать опасно. Они и сами не хотят, еще и деньги платят, чтобы их не брали — а то случиться беда. И наш Валера Кольский это так, аперитив.
Юрка бросил дверь открытой.
Я выглянул — никого. Охранника тут почему-то нет.
Еще сверху раздавались голоса, смех. Звяканье стаканов.
Деловая встреча, значит? Ну, товарищ Коньяков, сейчас я вам устрою!
Вернувшись обратно в подвал, я затащил грузное тело Коньякова в ящик для картошки. Затем взял оставшиеся на стеллажах бутылки с лаком, выбрался на первый этаж. Откупорил задубевшие резиновые пробки, быстренько разлил лак по полу и стенам.
Из дальней части дома слышались другие голоса. Прислуга? Водители? Телохранители? Среди них различил голос Эдуарда.
