Надо было, наверное, развернуться и уйти сразу после того, как я получила предложение о приеме на работу. Но в конце концов я согласилась, сожалея лишь об отсутствии денег на то, что мне действительно нужно — покупке одежды или поездке куда-нибудь забрести, чтобы немного расслабиться и не думать о том, как выжить за следующие три месяца....
Для своего дурацкого розыгрыша Мишин выбрал отдалённую аудиторию, находящуюся у выхода из института, в пристройке. Иначе кто-нибудь наверняка бы услышал, как визжала Рита. А так никто не услышал. И не увидел, чем всё закончилось.
Сергей тогда безумно испугался. Он не сразу понял, почему Ромашка трясётся и плачет, уже не сопротивляясь, и отчего под ногами лужа. А когда понял…
Было так стыдно. Смертельно стыдно. Ему никогда в жизни так стыдно не было, как в тот день.
Выпустив из аудитории плачущую Риту, Мишин всё вытер бумажными салфетками из туалета, выбросил их в мусорку, и пошёл домой в состоянии полнейшего шока.
Дурак был. Наверное, никогда себя ругать не перестанет…
Но что-то в нём тогда перемкнуло, и больше Мишин над ней не издевался. Правда, и до выпуска им оставалось примерно полгода…
До конца дня они с Ромашкой почти не разговаривали.
Вагон качался, по потолку бегали тени, гулко дул кондиционер. И Мишин вдруг подумал о том, что у темноты есть странное свойство придавать смелости, когда хочешь о чём-либо спросить. Глупая иллюзия…
— Знаешь, после того дня я думал, что ты не вернёшься в институт, — сказал он тихо, и услышал, как Ромашка вздохнула.
— Я бы и не вернулась, если бы была обычной девочкой.
— В смысле? Ты имеешь в виду свою… э-э-э… вундеркиндность?
— Нет. Совсем не её. Да и… не было её никогда, вундеркиндности этой.
— Как… не было? — удивился Сергей, и Ромашка усмехнулась.
— Вот так. Я, конечно, была способной девочкой, и очень усидчивой. Но до вундеркинда мне далеко. Просто моя мать… она всегда хотела сделать из меня такого вот вундеркинда, и натаскивала, как могла.
— Неправда, ты…
— Правда. Ты меня правильно Ромашкой называешь. Нежный такой цветочек, непрезентабельный. Одно утешение, что полезный. Вот я и не возражала, делала всё, как мама скажет… до поры до времени. А когда мне было четырнадцать, словно глаза открылись. Точнее, их мне открыли.
— Кто?
— Нина. Одноклассница. Прямолинейная была… Я на неё тогда очень обиделась. А потом задумалась: а может, права она?..
