В эпоху войны, когда каждая семья пережила два жизней — до и после 1941 года, история становится личным финалом для каждого советского гражданина. Страшная беда оставляет след в душах, но Могила для бандеровца остается невырвавшимся куском памяти, заклеенным шрамом на теле страны....
Чинил туфли, менял набойки, в том числе и ей. Значит, общались.
В пивном подвальчике Василий вытащил из кармана пиджака две больших сушеных рыбки, постучал ими друг о друга и, положив на газетку перед Осипом, весело спросил:
— Ну, по кружечке за знакомство?
— По кружечке, так и идти даже не стоило, — возразил старик. — Больше башмаков стопчешь.
— Намек понял, — засмеялся Василий. — Ограничивать себя не будем.
Осипу он изложил ту же «легенду», что «скормил» и начальнику уголовного розыска. Старые друзья, можно сказать, еще с детства.
"— Лично-то я с твоим дружком знаком не был. Видал, когда приходил, несколько раз видал его.
— Кто его мог убить, а, дядя Осип?
— Кто ж их разберет, — вздохнул старик. — Может, и бандиты, которые золотишко из Иркиной сумочки вытащили или из комода. Не знаю уж, где она его хранила.
— А может, еще кто? — уловил незаконченность мысли Ивлиев. — Вы еще что-то хотели сказать?
— Ишь ты! — засмеялся Осип. — Тебе бы в той самой НКВД работать, вот бы ты всех врагов со своей хитрецой и переловил. Догадливый. Хотел, хотел. Только не знаю, с какого конца начать. Я ведь милиции не сказал ничего. Что, мол, напраслину наговаривать, а вдруг обознался? Затаскают потом, а людей уже не вернешь. Да и сами дознаются, на то они и уголовный розыск.
— Может, и правильно, — сделав несколько больших глотков из кружки, согласился Ивлиев. — Так вы мне-то скажите. На кого вы еще подумали? Кто еще мог убить моего друга с вашей соседкой?
— Коль ты так за друга своего, тебе скажу, — наклонился к Ивлиеву Осип. — В тот день, не скажу точно во сколько, приходил к Ирке мужчина. И сдается мне, что бывал он у нее раньше. Только не этим летом, а зимой или осенью, при фашистах еще.
