В эпоху войны, когда каждая семья пережила два жизней — до и после 1941 года, история становится личным финалом для каждого советского гражданина. Страшная беда оставляет след в душах, но Могила для бандеровца остается невырвавшимся куском памяти, заклеенным шрамом на теле страны....
— А ты про себя пару слов не скажешь? За мной ты из подвала рванул так, как будто за тобой волкодавы гнались. С ментами встречаться ты не любитель. Судя по сини на руках, ходка у тебя была на «пятерик»? Какая твоя «специальность», я догадываюсь. С железом ты обращаешься свободно. Вон какой хитрый замочек на двери. И ключик тоже хитрый. Сам сделал?
— Ага, — весело кивнул Жорка, довольный, что его таланты увидели. — А знаешь, я ведь в Одессе родился и вырос. У меня погоняло не просто так.
— А чего же ты из своей солнечной сытой Одессы сюда смылся? — удивился Ивлиев.
— Сытая, говоришь? — вдруг помрачнел Жорка. — Ты еще скажи, что она веселая и беззаботная. Я тебе по секрету расскажу, Васек. Да ты и сам туда пока не стремись. Тяжелые времена для Одессы наступили. Меня, конечно, это не касается, но там столько ухарей и жиганов собралось на единицу населения, что на всех куска хлеба с маслом уже не хватает. Я бы, конечно, прокормился, не сомневайся. Талантов хватает. Но я другого боюсь. Боюсь, что государство в один прекрасный момент хлопнет мозолистой рукой по начальственному столу и скажет: «Хорошо, босота! А не слишком ли вы тут раздухарились, гопники?» И знаешь, что будет?
— Не знаю, — покачал Ивлиев головой.
— Да хрен тебе! — блеснул глазами Жорка. — Планомерно! Нагонят вертухаев, фронтовиков с волынами в карманах и начнут истреблять всех подчистую.
Сегодня его путь пролег мимо забора больницы, в которой он недавно лежал со своим ранением. Ивлиев сбавил шаг и стал смотреть на аллею больничного парка, на лавочки.
