Происшествие на Карловой улице в Таллине 28 августа 1920 года. Внезапно звуки журнала смолкли, и мужчина подскочил, заметив фигуру в тёмном костюме среди могильщиков на складе за углом. Субботний свет стекал через окошко в густой дымной облако, создавая легендарную атмосферу Таллина в те заброшенные времена....
Ардашев поднял на хозяина кабинета недоумённый взгляд:
— Получается, что калькант не только решил убить органиста, но и ограбить Черноголовых?
— Возможно, сначала он об этом и не думал. Но когда совершал кражу арбалета, ему на глаза попался золотой алтарь. И Ильмар не устоял. Соблазн слишком велик. Продав его, можно не работать до конца своих дней. А вы сомневаетесь в его виновности?
— Я пока ничего не могу сказать, — проронил Клим Пантелеевич и тяжело вздохнул. — Дело об убийстве в церкви Святого Олафа чрезвычайно запутанное и подозревать можно всех: и тех, кто находился в храме и тех, кто уже его покинул.
— Да, вероятно. Но у нас нет улик против Томаса Нурка, а против Ильмара полно.
— Улик нет, но одно странное и загадочное обстоятельство имеется. В нотной тетради убитого органиста, кто-то от руки дописал чёрными чернилами в партитуре четыре ноты: до диез — ля — фа диез — ля.
— А нам до этого теперь какое дело? — изрёк полицейский и недовольно поморщился.
Ардашев удивлённо повёл бровями и спросил:
— Что значит «какое дело»? Ноты ведь что-то означают.
— Вы же сами только что сказали: до диез — ля…и дальше там… я уже забыл.
— Я имею в виду, что возможно, в них зашифрован какой-то смысл.
— Может, тоже черная метка? — лицо инспектора напряглось и приняло мужественное выражение.
Ардашев пожал плечами.
— Пока не знаю. А почему «тоже»? Что раньше была ещё одна?
Инспектор чиркнул спичкой и, прикурив, сказал:
— Два часа назад ко мне большевички наведывались. Их главный господин или, как они любят себя называть, «товарищ» Стародворский и некто Ксендзовский с военной выправкой.
— Что за надпись?
— Слово «mors» — «смерть» на латыни. Ответил ему, что нет, не видел.
