Туман медленно рассеивается, открывая облик забытого оазиса — песок под светом зари и серый пруд с его мерцанием. Замешательная атмосфера скрадывает каждое движение вокруг, заставляя главную героиню броситься на лавочку, как будто готовясь к чьему-то жестокому внезапному приставанию. Но вместо ожидаемого события — только тихий шепот и мимолетная надежда в голосе, заставляющий героиню все более и более сомневаться в своей реальности....
К ней имеет отношение… что?
– Что?
– Ремень, который ты нашла в пруду. Это раз. Два: Юля и Сережа говорили, что «его слишком быстро нашли».
– Это важно или нет?
Тучков Четвертый прихлебнул кофе и зажмурился оттого, что было горячо.
– Я склонен думать, что важно. По крайней мере это подозрительно, однако до конца не понятно. Но мы не можем это отвергать именно потому, что это подозрительно. Они вполне могли говорить про труп.
– Могли.
– К линии первого убийства еще имеет отношение, что Элеонора чирикала о том, что Оленька столкнулась с Чуевым в магазине и что-то там такое между ними случилось.
– Да.
– Мы не знаем, что именно, и не бредит ли любящая мамочка.
– Не знаем.
– Очень маловероятно, что она его тоже «узнала», как Вадим. Оленька вряд ли жила в Ярославле и имела отношение к бандитским делам.
– Почему?
– Потому что она просто экзальтированная сорокалетняя дура, дочь большого начальника, – с досадой сказал Тучков Четвертый. – Ты знаешь, как ее фамилия?
– Н-нет.
– А я знаю.
– Откуда?
– Боже мой, – отчетливо проговорил Федор Федорович, – все из того же журнала, который мы с тобой смотрели. Когда ты виртуозно изображала растяжение связок. Ее фамилия Крячкина. Ольга Павловна Крячкина. Ее папаша был председателем Госплана. Лет сорок, наверное, подряд. Я очень хорошо помню имя – Павел Николаевич Крячкин. Последние лет двадцать они точно жили только в Москве, следовательно, Оленька никаких ярославских бандитов знать не могла.
Они помолчали.
"– Да, еще Вероника видела, как Чуев выходил из номера напротив, а мы знаем, что там ремонт. Что он там делал? Как он туда попал?
Тучков задумался, осторожно дуя на кофе.
– Кстати, – вдруг сказал он громко, – это надо уточнить.
– Что, Федор?
– Что именно он делал – входил или выходил? Потому что если входил, это одно дело, а если выходил, тогда все рассыпается прямо на глазах.
– Что рассыпается?
– Теория.
– А что, – поразилась Марина, – есть теория?!
– Ты меня обижаешь, – пробормотал он, – конечно, есть.
И опять замолчал надолго.
– Едем дальше. Дальше много непонятного, но мы не знаем, имеет ли это отношение к убийству. Во-первых, Вероника. Сначала она ночью разговаривает с кем-то под нашими балконами, потом утром приходит на корт в мокрых кроссовках и говорит, что всю ночь спала, потом ссорится непонятно с кем, причем кричит, что ее смерть будет на чьей-то там совести, потом разыгрывает представление с телефонным звонком.
