Дариус, сын Террора, сидел перед свечей из пчелиного воска, ощущая в воздухе тяжелый запах мужской пота и остывающих лошадей. Его дневник был открыт на коленках, свет от маленького пламени, колеблющегося на сквозняке, освещал пустую комнату в глубине заброшенной пещеры. Древняя одежда из грубой кожи, выстланных звериных шкуры, была единственным укрытием для борца в тёмном мире военных действий....
ГЛАВА 4
— О‘кей, вроде готово.
Джон почувствовал последний укол на своем плече, затем тату-пистолет затих. После двухчасового сеанса в скрюченной позе, он потянулся, вытянув руки над головой, затем снова сел ровно.
— Секунду, дай мне тебя обработать.
Пока парень распылял антибактериальное средство на бумажное полотенце, Джон снова перенес свой вес на позвоночник, приветствуя распространяющееся по всему телу покалывание от иглы.
В образовавшемся «окне» на него нахлынуло воспоминание, о котором он не вспоминал уже несколько лет.
Один из благотворителей церкви был состоятельным человеком, и владел внушительного размера особняком на берегу Озера Саранак[12]. Каждое лето, на один день сирот приглашали в его владения поиграть на газоне размером с футбольное поле, покататься на его красивой деревянной лодке и объесться сэндвичами и арбузом.
Джон всегда получал солнечные ожоги. Не имело значения, сколько защитного средства они на него изводили, его кожа всегда обгорала и грубела — пока они, наконец, не отвели ему место в тени крыльца. Отсиживаясь в стороне, он был вынужден наблюдать за тем, как развлекаются остальные мальчишки и девчонки; слушать смех, льющийся по ярко-зеленой траве, в одиночестве уплетая принесенную ему еду; он оставался сторонним наблюдателем вместо того, чтобы быть частью всего этого.
Забавно, но сейчас он испытывал на коже своей спины аналогичные ощущения, что и тогда: она стала огрубевшей и покалывающей, особенно когда татуировщик водил круговыми движениями влажной салфеткой по свежим чернилам.
Боже, Джон мог вспомнить ужас того ежегодного испытания на озере. Ему так хотелось быть с остальными… хотя, если быть честным, в меньшей степени из-за того, что они делали, и большей — от отчаянного желания вписаться в эту компанию.
Эти шесть часов на крыльце — где не на что было посмотреть, кроме комиксов или, возможно, упавшего птичьего гнезда — казались ему такими долгими, словно растягивались на месяцы. Слишком много времени, чтобы думать и тосковать.
