Баграт отказывается жениться на соседней девчонке из-за ее подростковой невесты, но я остаюсь упорным искателем любви, даже если это значит выйти за нее замуж. Моя любимая мачеха — как бы странно это ни звучало, — олицетворяет сомнения в этом пути, создавая атмосферу непредсказуемости и шокирующих открытий для главного героя....
Так узко! Так сладостно… Ей было больно, и я старался быть осторожным. Сам был опьянён страстью, не мог остановиться. Так хотел её, что, казалось, взорвусь, если не погружусь в горячее лоно.
Твою мать!
Её ласки, такие неловкие, такие искренние — я не мог бы устоять, даже если бы не желал эту женщину как безумный. Я обезумел Миленой.
Чёрт!
Я влюбился, как последний дурак, но сопротивлялся сам себе. Доказывал, что она шлюха. Хотел не отца в этом убедить, а лишь удостовериться, что и эта тварь не имеет права на моё сердце.
Я сцепил зубы, чтобы не заорать.
Милена была такой, какой и выглядела. Чистой, непорочной, светлой… А я, как последняя сволочь, растоптал её. Сломал этот нежный цветок, смял лепестки, ободрал сочные листья. Я всё испортил!
Как теперь быть? Что делать?
Я хочу эту женщину! Но она не моя…
Даже если сейчас она спит в моих объятиях, а на моём члене её девственная кровь, Милена мне не принадлежит. Она законная жена моего отца, и я не имею права претендовать на неё. Она была чиста, а я её испачкал.
Как же я себя ненавижу сейчас!
Звякнул телефон, и Милена вздрогнула. Распахнула глаза и обожгла меня небесной синевой. Страхом. Паникой.
Она будто очнулась и, осознав, что произошло, отпрянула и начала задыхаться.
Я подался к побледневшей женщине и сжал её хрупкие плечи.
— Милена, дыши. Спокойно. Давай, маленькая. Вдох-выдох… Вот так.
Убедился, что паническая атака отступила, и щёки женщины слегка порозовели, только тогда отстранился и взял телефон.
— Да. Уже едешь? Всё хорошо… Милена? Наверное, спит ещё, потому и не отвечает. Не знаю, я с вечеринки только вернулся.
Отключил сотовый и посмотрел на женщину. Милена молчала, и эта тишина обвиняла. Давила. Убивала. Обнажала и оборачивалась правдивым зеркалом, в котором на
месте себя я видел чудовище. Тварь! Как ещё назвать мужчину, который споил жену отца и обесчестил её?
В груди заныло так, что захотелось разодрать себя, вырвать сердце к чертям.
Страх в лазурных глазах Милены сменился обречённым отчаянием, и от этого перехватывало дыхание. Я ощущал боль женщины, как свою, и от этого хотелось выть раненым зверем. Как я желал её обнять, утешить. Прижать к себе, покрыть поцелуями мокрые щёки, убедить, что всё будет хорошо… Но не мог. Не имел права.
Она не моя.
И не будет всё хорошо.
Я упрямо сжал челюсти.
Будет!
— Отец едет.
