Молчание сфинкса - это драматический портрет ностальгии и одиночества. Внутри каждого прекрасного предмета истории есть история жизни и потери. Странное спасение роскошных вещей в конце времен вызывает жутковатую мысль о том, кто же станет их новым обладателем.
— Ну сейчас посмотрим, что дальше будет.
Ждали и у ямы. Малявин отпустил рабочих обедать — обойдемся, мол, теперь своими силами, без посторонних. Сам, разгоряченный н потный, пил прямо из бутылки минеральную воду. Салтыков закурил сигарету. Долорес Дмитриевна бумажным платком вытирала испачканным глиной руки.
— Возвращается Журавленок с агрегатом, — Никита придвинулся к монитору. — Смотри, а это кто с ним? Ах ты… Ты смотри, и этот приперся, не выдержал!
Катя увидела на экране монитора едва поспевающего за Валей Журавлевым Михаила Платоновича Волкова.
— Ну вот, — Никита усмехнулся. — Местный доктор Фрейд тут как тут. Ты что-то там про особенности психики убийцы говорила, нет? Этот с психами всю жизнь дело имел, специализировался на разных там маниях-паранойях.
Они увидели, как к краю ямы подошел Салтыков, заглянул вниз, как в бездонную пропасть."
"Мещерский как раз этого и не видел — он смотрел на Волкова. С этим человеком он сталкивался второй раз в жизни. Отчего-то неприятно было сознавать, что этот человек врач-психиатр, а Лесное, это вот Лесное с его прудами, рощами, аллеями, развалинами — бывшая лечебница для умалишенных.
— Мимо ехал, в магазин за продуктами, решил сном вас проведать, — Волков вытер вспотевший лоб. — Всем доброго здоровья, да… Иду, гляжу — Валентин бежит с этой штуковиной. Это ведь такой кладоискатель портативный, да? А что… что-то есть? Неужели вы что-то нашли?
— Сейчас узнаем, — Малявин нахмурился. Голос его звучал не слишком приветливо.
— Давайте, Денис Григорьевич, я включу, — Салтыков завладел металлоискателем. — Вот так. Работает, программа сейчас загрузится. Подержите меня, я спущусь вниз.
— Роман; подожди!
Это вырвалось у Леши Изумрудова. Мещерский вздрогнул: как тихо стало после этого негромкого, тревожного, предупреждающего окрика. Как они сразу все смолкли… Он скользил взглядом по их лицам — чудится, что ли в неверном свете ненастного осеннего дня или Салтыков действительно так побледнел? И Малявин как-то напрягся, замер.
— Роман, не надо, ты испачкаешься весь… Там грязно, — сказал Леша Изумрудов. — Давай лучше я.
