Молчание сфинкса - это драматический портрет ностальгии и одиночества. Внутри каждого прекрасного предмета истории есть история жизни и потери. Странное спасение роскошных вещей в конце времен вызывает жутковатую мысль о том, кто же станет их новым обладателем.
— Да вы сядьте, что же вы стоите? — Марина Ткач указала на диван и кресла, достала из сумки пачку сигарет, зажигалку, закурила. — А можно нам узнать, есть какие-нибудь новости по убийству?
— Мы проводим оперативно-разыскные мероприятия, — отчеканил Кулешов. — Долорес Дмитриевна, будьте ласковы, поторопите сынка. У нас время ограничено.
— Валя, спускайся вниз, тебя ждут! — снова позвала Журавлева.
Они подождали еще — никакой реакции.
— Пойду посмотрю, где он. Может, на улицу вышел? — Журавлева направилась в холл, поднялась по лестнице на второй этаж.
— Что там еще такое? Почему он не идет? — Марина Ткач прислушалась. — Ругаются они, что ли?
— Что — парень с характером? — спросил Никита.
— А, — Марина изящно и презрительно махнула рукой, — бросьте. Какой характер может быть у мальчишки, маменькиного сынка?
—А этот, Изумрудов, где? — недовольно спросил Кулешов.
Марина Ткач затянулась сигаретой.
— У вас что, вопросы к ним в связи с убийством? — спросила она.
— Да, почти, — ответил Никита: у красотки-блондинки сейчас было такое загадочное лицо, что стало ясно — интересуется она неспроста.
— Тогда я бы на вашем месте повнимательнее пригляделась именно к Изумрудову, — сказала Ткач.
— Вы его в чем-то подозреваете? — спросил Никита.
— Нет, что вы. Не подумайте плохого. Просто… это тип не совсем то, чем старается казаться.
— Как это понять? — спросил Кулешов. Но тут наверху снова послышался раздраженный голос Долорес Дмитриевны.
Долорес Дмитриевна, растерянная и красная, стояла перед закрытой дверью в самом конце коридора.
— Валя, пожалуйста, поскорее, неудобно, — она увидела Колосова и совсем смутилась. — Он сейчас; Он в туалете. Маленькая оказия приключилась — расстройство желудка.
Никита смотрел на закрытую дверь.
— Он с утра неважно себя чувствовал. Наверное, съел что-нибудь, — Долорес Дмитриевна развела руками."
"За дверью снова Ниагарой низверглась вода в унитаз. Колосов вернулся в гостиную. Валю Журавлева с его расстроившимся желудком они прождали еще четверть часа. Наконец мать привела его. Колосов увидел бледного парня довольно ординарной внешности. Вид у него был, прямо скажем, неважнецкий.
