Кости затрещали, канат врезался в плечи, руки, запястья, он же ж на части его порвет, дыхание с сипением вырывалось из груди, он фыркал, как ломовая лошадь с натуги…
Держаться. Не отпускать. Он не подведет свою семью. Все тело дрожало, мышцы полыхали огнем боли.
Мир исчез — есть только он и этот канат. Только усилие, и боль, и тьма.
И тут он услышал тихий голос Рин над ухом:
Он помотал головой, вытягиваясь до предела, поскуливая…
По дереву гулко ударил топор — и он упал, и падал, падал, а мир вокруг крутился и крутился. Его подхватили сильные руки, опустили на землю. Сил не было, ноги-руки болтались, как тряпочные.
Над ним стояла Колючка, а за ее спиной сияла Матерь Солнце, золотя щетинку со стриженой стороны ее головы.
— А где Рин? — прошептал он.
Вместо шепота вышло сипение.
Оказывается, он так и не разжал кулаки. Понадобилось серьезное усилие, чтобы разжать дрожащие пальцы, и Колючка тут же принялась разматывать канат — тот был влажным от крови.
Она вздрогнула и резко крикнула:
— Прости, — просипел он.
— Я… не надо было мне так говорить… о твоей матушке…
Тут она замолчала, а вдали вдруг заговорили, а птица высоко на ветке пронзительно засвиристела.
— А самое главное, мне кажется, что это все правда.
— Не злись, пожалуйста. Это больше не повторится.
Вокруг собирались люди, над ним нависали размытые тени.
— Вы такое когда-нить видели?
— Да он его один держал, один!
— Про такое токо в песнях поют, вот же ж…
— Ага, уже стихи сочиняю, — донесся голос Одды.
— Ты спас мне жизнь, — тихо сказал Колл, и глаза у него были как плошки, и вся щека в смоле.
Сафрит поднесла к губам Бранда мех с водой:
— Его б корабль раздавил…
— И сам бы разбился, — сказал Ральф. — И плакала б тогда наша помощь Гетланду…
— Нам бы самим тогда помощь понадобилась, эт точно…
Даже глотать получалось с трудом:
— Я… каждый б то ж самое сделал…
— Смотрю на тебя и вспоминаю старого друга, — сказал отец Ярви. — Сильная рука. И большое сердце.
— Один взмах — один удар, — проговорил Ральф, почему-то сдавленным, тихим голосом.
Бранд поглядел на то, чем занимался служитель, и его замутило. Канат стер кожу на руках до крови — алые змеи вокруг белых ветвей обвились, ни дать ни взять.
— Слыхали?! — проорал Одда. — Щиплет! Слышали? А ну, рифму к щиплет кто мне даст?
— Скоро заболит, — тихо сказал отец Ярви. — И шрамы останутся.
— Память о подвиге, — пробормотал Фрор — он-то был докой в том, что касалось шрамов. — Шрамы героя.
Бранд поморщился: Ярви перевязывал руки, и теперь ссадины и порезы дико болели.
— Какой я герой, — пробормотал он.
Колючка помогла ему сесть.
— Я сразился с веревкой и проиграл.
И отец Ярви сколол края повязки булавкой и положил высохшую руку ему на плечо.
— Ты сражался с кораблем. И выиграл.