Весна в этом году была необычайно кроткой, словно олицетворение невинности. Вместо гроз и трещiny, на город ниспосыхала она сияние свежести и жизни через каждый уголок. Но эта весна казалась подозреваемой, как юная девушка в семье благородных, скрытые под покровом невинности тайны и коварство....
— Выкладывай, — сказал Клинг.
— Что выкладывай? Что выкладывай? Ты сначала…
И Клинг ударил его. Это не была хлесткая пощечина, которая наносится с целью оскорбить или образумить, это не был и честный мужской удар в челюсть кулаком. Клинг нанес удар рукоятью тяжелого служебного револьвера. Он пришелся по лбу Мэннерса прямо над его правой бровью. Рукоять револьвера вспорола кожу, и из открытой раны струёй хлынула кровь, заливая глаза. Трудно сказать, чего ждал от них Мэннерс, но этого уж он никак не ожидал. Лицо его, залитое кровью, побледнело, как у мертвеца.
— Выкладывай, — сказал Клинг.
— Я… я не знаю, чего…
Клинг снова ударил. Он быстро занес руку с револьвером и резко опустил ее, короткий и точный удар пришелся в то же самое место. Он походил сейчас на боксера, который нащупал слабое место в обороне противника и теперь обрабатывает его безжалостно и точно.
— Говори.
— Ты, сука поганая… я… — только и успел сказать Мэннерс, как Клинг ударил его в третий раз. На этот раз рукоять револьвера раздробила тому нос, из образовавшейся раны хлынула кровь, заливая искривленный в крике рот, а из всего этого месива неестественно проступали острые осколки совершенно белой кости.
— Говори, — приказал Клинг."
"Мэннерс выл от боли. Он старался попеременно, то правой, то левой рукой прикрыть лицо и раздробленный нос, но каждый раз рука натыкалась на удар револьвера Клинга.
— Говори.
— Я… я…
— Почему ты это сделал?
— Он… он… О Господи, мой нос… Боже мой, Боже мой, Боже мой… — Боль становилась невыносимой. Он хрипло дышал, пытаясь уклониться от очередного удара. Руки его все время тянулись к лицу, к раздробленному носу, но снова и снова натыкались на удары револьвера Клинга.
— Не надо! — взревел Мэннерс. — Перестань!
И вдруг, как бы прорвав плотину, изо рта Мэннерса потекли слова, торопливые и жалкие, вызванные страхом перед тем, что безжалостный револьвер опустится снова. Слова накладывались одно на другое — жалкие всхлипы перепуганного насмерть животного.
