В дряхлом подъезде пятидесятых годов жарит запах старости. Светло-жёлтые перила и свежепролитые стекла придают этому домику особенную, загадочную атмосферу. Богдан шагает вперёд с нерешительностью, будто шёпот ушедших дней неслись за ним по коридору.
С запада виднелась река с холмистым берегом, сплошь покрытым вековыми деревьями, с одним-единственным подходом-пляжем, чистым, будто выскобленным сотней рабочих рук. Под углом проселочная дорога, где с одной стороны поселок с нехитрыми благами цивилизации, а с другой – луг, почти степь, заканчивающийся где-то вдали горным хребтом. Участок огораживал забор из горизонтальных, грубо наструганных досок. Живописно, красочно, как на открытке. Место действительно пользовалось популярностью у туристов, сюда приезжали, фотографировались, время от времени пытались купить, порой втридорога.
Богдан остановил машину, подождал, когда Крош выберется, вышел сам, забрав из автомобиля Тёмыча, понимая, что тремя минутами экскурсия не обойдётся.
– Вот это красотища! – проговорила восторженно Женька. – Ты видел это? С ума сойти! Хоть кино снимай. Путешествие хоббитов! Если сейчас из леса появится Гэндальф, я совсем не удивлюсь! Ой, смотри, что это?
Богдан покорно шёл за Крош, прижимая к себе Тёмыча, почему-то именно рыжий крепыш шести месяцев от роду, понимающий ничтожно мало в этой жизни, давал ему силы здесь и сейчас устоять на ногах.
"– Фундамент? – Крош замерла, уставившись в торчащий из высокой, сочной травы фундамент, покрытый редкой травой от времени. – Кто-то не достроил дом, – она легко запрыгнула на бетонную ленту и пошла вдоль. – Большой дом должен был построиться. Здесь, наверняка, спальня. А там… там детская!
– Кухня, – ответил Богдан, чувствуя, как слова застревают в горле, будто рыбной костью подавился, не может вздохнуть, не то, что говорить.
– А? – Женя распахнула зелёные глазищи, прикрыла ладонью рот, уставившись на говорящего.
– Там баня. Обыкновенная русская баня. Стены обиты липой, большой предбанник, купель, – он показал на границу кедров и прогалины, открывающей вид на реку.
– Это твой дом? – тихо-тихо уточнила Крош.
– Да, – он кивнул, не смотря на Женю, а когда глянул, увидел то, чего боялся больше всего на свете – слёзы.
Полные глаза огромных, перекатывающихся слёз. Жалость. Бетонная, давящая, удушающая плита жалости. Посмотрел поверх рыжей макушки с развевающимися кудрявыми прядями на чуть прохладном ветру с реки. Увидел, как наяву, дом, который должен был вырасти. Что почувствовал? Рефлекторно готовился к острой боли, горячим, жалящим иглам по венам, взрыву каждой клетки тела, кровавому крошеву в душе, сердце, разуме.
