В дряхлом подъезде пятидесятых годов жарит запах старости. Светло-жёлтые перила и свежепролитые стекла придают этому домику особенную, загадочную атмосферу. Богдан шагает вперёд с нерешительностью, будто шёпот ушедших дней неслись за ним по коридору.
Никакого интереса к Богдану он не проявил, глазел по сторонам, словно понимал что-то, и издавал тарабарские звуки, похожие не то на мяуканье котёнка, не то на писк щенка.
– Крепкий парень, – похвалил Богдан рыжика.
Нормы веса и роста начисто выветрились из его головы. Выглядел Женин сынишка пухленьким, в руках чувствовался увесистым кусочком, при этом уверенно крутил головой по сторонам, дёргал ногами и ощутимо шлёпнул пару раз по носу. Отличный комплект умений и достижений для человека трёх месяцев от роду, по мнению Богдана.
– Крепыш, – с довольной улыбкой согласилась Крош.
В это время крепыш повернулся в сторону мамы и издал протяжный плач, намекая, что чужой дядька, конечно, хорошо, но мама – лучше.
– Ты подождёшь? – обеспокоенно проговорила Крош, забирая сына. – У нас кормление, – виновато пролепетала она. – Он сейчас поест и час пятнадцать будет спать.
– Подожду, – поспешил успокоить Богдан. – У меня есть время, не переживай. Кушайте.
– Ага, – Женя кивнула и поспешила в свою комнату с Тёмкой на руках.
Богдан с облегчением выдохнул. Нет ничего постыдного или отталкивающего в грудном кормлении, но видеть процесс он не хотел. Не с Женей и её сыном, не тогда, когда мысли о ней вызывают совсем неуместные чувства и желания, тяжесть внизу живота. Когда кормила Яна, он принимал, как должное, с лёгкостью абстрагировался. Разделял ипостаси Яны – его женщины, и Яны – матери его ребёнка.
Эгоистичная натура Богдана брала верх над здравым смыслом. Он не желал видеть, как Крош кормит грудью.
Женя скрылась в комнате, выскочила на несколько минут в ванную, опрометью проскочила обратно, чем-то громыхнула за закрытыми дверями, а после стало тихо. Богдан в это время огляделся. Ничего не изменилось – та же мебель, плита, холодильник, телевизор, швейная машина на журнальном столике. В углу дивана валялся знакомый голубой тряпичный Крош с зеркальным брюшком, уже немного потрёпанный, с мятым ухом.
Богдан встал, прошёлся. На холодильнике появились новые магниты, в основном детские, записки с названиями лекарств, последние неоплаченные счета – долгов у Жени не было, – малопонятный набор слов на цветных стикерах.
В подвесном шкафу за стеклом красовался яркий снегирь, купленный на Рождественской ярмарке, рядом с балериной, Щелкунчиком, бело-красным английским леденцом, приобретённым в тот же день, и фотографией Богдана с Женей. Она сделала селфи на обратном пути с ярмарки.
