В дряхлом подъезде пятидесятых годов жарит запах старости. Светло-жёлтые перила и свежепролитые стекла придают этому домику особенную, загадочную атмосферу. Богдан шагает вперёд с нерешительностью, будто шёпот ушедших дней неслись за ним по коридору.
С нехитрыми делами он в состоянии справиться сам, но если обязанности хозяйки взяла на себя подруга брата – честь ей и хвала.
В своей комнате встретил обыденный беспорядок, на мгновение задумался, не убраться ли, плюнул. Привычным движением бросил рубашку на стул, скомканные джинсы – в угол, переоделся в шорты и растянутую футболку. Позже приберётся. В следующей жизни. Вышел в огород, протянул шланг к ровным грядкам – если не зальёт, значит, будет урожай. Хоть сорняков.
Время тянулось медленно, как слабый напор воды в шланге.
"Дело у него было, интересное, то, что помогло не загнуться тогда и жить сейчас. Родственники были. Деньги. И даже женщины… До последнего времени бывали и женщины, а жизнь тянулась бестолковой струйкой – ни уму, ни сердцу. Лишь сорняк.
Когда засыпал, услышал приглушённый смех на кухне. Явился братец со своей мадам. Богдан посмотрел на часы – второй час ночи.
Глава 37
Богдана разбудил звук телефона, он не сразу сообразил, что происходит. Машинально посмотрел в окно, за распахнутыми фрамугами и едва колышущимися шторами брезжил рассвет. Выхватил взглядом имя на экране, решил, что померещилось.
Ёлка Ермолаева. Напилась до стадии, когда начинают звонить бывшим? Ни в алкоголизме, ни в звонках Ермолаева замечена не была. Единственная причина, по которой мог раздаться звонок, больно царапнула сердце, вызвав горечь и комок в горле.
Богдан всё же снял трубку:
– Ёлка, если ничего серьёзного, сразу иди нахрен.
– И тебе не хворать, Усманов.
– Ты на время смотрела?
– Вечер.
– У меня четыре утра, у тебя тоже не время ужина.
– Разнылся, как мадмуазель с ПМС.
– Ермолаева, что тебе нужно?
– Ладно! Ты когда последний раз с Женькой разговаривал?
– Вот сюда не лезь, – Богдан поднялся на кровати, протёр ладонью лицо, отгоняя морок.
Женя. Женька, невольно съездившая ему в солнечное сплетение с такой силой, что он сумел отдышаться лишь в самолёте по пути в Хакасию. И пусть потом они поговорили, и пусть он понял всё без слов, и пусть тот «подарок» горит огнём, вместе с её состраданием, думать о Жене было невыносимо. С каждым днём больнее, по нарастающей, как в динамо-машине.
– Боишься правды?
– Нет никакой правды.
– Расскажешь это лошади, у неё голова большая – поверит.
