В дряхлом подъезде пятидесятых годов жарит запах старости. Светло-жёлтые перила и свежепролитые стекла придают этому домику особенную, загадочную атмосферу. Богдан шагает вперёд с нерешительностью, будто шёпот ушедших дней неслись за ним по коридору.
– Мать твою, Ёлка! Что случилось?
– Когда ты последний раз разговаривал с Женей? – повторила Ёлка.
– Недели три назад, – выдавил из себя Богдан. – Месяц… – он посмотрел на настенный календарь.
– Что, прошла любовь?
– Какая любовь?! Я просто снимал у бабы комнату. Всё!
– Просто снимал… А зачем ты снимал?
– Удобно было! – огрызнулся Усманов.
– Конечно, жить с беременной, капризной тёткой, таскать продукты, покупать подарки, отваливать нешуточные суммы, встречать из роддома – это же офигеть, какое удобство!
– Пожалел я её! Пожалел! Ясно тебе?
– Усманов, у тебя там зеркало рядом есть?
– Ермолаева, ты напилась или у тебя жёсткий недотрах? Ни в том, ни в этом случае я тебе не помощник.
– Подойди к зеркалу и попробуй поверить, что эгоистичная, самовлюблённая харя в нём – добрый самаритянин, на досуге помогающий детям, кошкам и беременным бабам! – голос Ермолаевой источал ехидство, перетекающее в желчь. Казалось, окажись она рядом – начала бы тыкать Усманова лицом в навозную кучу в конце огорода.
– Что с Женей? – не дал продолжить тираду Богдан.
– Позвони и узнаешь.
– Слушай, давай без загадок, нам не пятнадцать лет, – устало проговорил Богдан.
Запустил ноутбук одной рукой, тем временем шарил по комнате взглядом в поисках паспорта. Если память не изменяет, первый рейс в девять утра по местному времени, должен успеть оформить билет, регистрацию и оказаться в Абакане.
– С возвращением на Землю, мой капитан, – процедила Ёлка. – Ничего нерешаемого, просто позвони, потом думай.
– Всё?
– Всё.
– Доброй ночи.
– И тебе, – усмехнулись на том конце страны.
В тот злополучный раз он набрался смелости позвонить лишь после посадки. Понимал, как всё выглядит в глазах Жени, корил себя за малодушие, но упрямо игнорировал бесконечные звонки от абонента «Крош», а потом гнетущую, пугающую тишину от неё же.
– Я всё понимаю, – сказал он тогда. – Ты ни в чём не виновата.
И с этой мыслью жил. Она не виновата в его бесконечной боли.
Не виновата в том, что перекрыла кислород, едва он задышал снова.
Не виновата, что воспоминания об Аришке навсегда выжжены калёным железом в его сердце.
Не виновата, что он ничего не может дать Крош, кроме сраной, невыносимой, адовой боли.
Не виновата, что он полюбил, не умея любить, не имея права на эту любовь.
Глава 38
Они разговаривали несколько раз. Иногда глаза в глаза.
