В ужасающей леди Мэри, где тьма прячется за каждым углом, вы ощущаете зловещий холод и пугающую одиночество. Конец света кажется близко, пока неожиданно яркий свет привлекает к себе, обещая спасение и радость в чужой жизни за углом.
Из школы одни пятерки таскает, падре говорит, что будет рекомендовать ее на вторую ступень. Талант у нее, говорит, к естественным наукам. Глядишь, и до Университета доберется...
- Ну, и славно, - она похлопала Семена Семеновича по плечу, - а Мария Львовна у себя?
- У себя, - консьерж снова сник, - почитай с утра до ночи на работе, никого не слушает. Недолго, говорит, мне осталось, не хочу, говорит, дела несделанные оставлять... пишет и пишет что-то... Если бы не Зиночка, и обедать бы забывала.
- Может и послушает, - печально вздохнула она, - я за этим и приехала, Семен Семеныч...
Зиночка сидела в приемной и что-то торопливо записывала в толстую разлинованную тетрадь, перебирая огромную стопку писем, лежащую на столе.
- Ефросинья Прохоровна, - обрадованно подскочила она и выбежала навстречу неспешно вошедшей в кабинет женщине в белом халате.
- Успокойтесь, Зиночка, - профессионально улыбнулась Ефросинья Прохоровна, хотя глаза смотрели тревожно, - все образуется... Я что-нибудь придумаю...
Она подошла к двери в кабинет Марии Львовны и постучала.
- Входите. - Тихий надтреснутый голос резанул по сердцу, в нем было столько боли, что Ефросинья Прохоровна ощутила ее в своем сердце.
Но в кабинет она вошла с улыбкой. Той самой, которую приходится надевать, заходя к безнадежным пациентам...
И застыла. Слишком неожиданным было то, что она увидела... даже для нее..."
"- Что, так сильно изменилась? - усмехнулась скрюченная болезнью старуха, в которой с трудом угадывалась прежняя Мария Львовна, а ведь не виделись они всего-то чуть больше месяца, с похорон его высочества Михаила Ивановича.
