Автор
В мире из стальных зеркал и мрака тенью покрыт, звериные войсы гремят в воздухе. Сказку рассказывают ветки на солнечных облаках, и ты обещаешь быть рядом, лишь усни со мной. Твоё сердце ждет, словно зов тайны и любви; я – твой герой, готовый проклясться за тебя.
– Ну, а ты как? – она отступает на шаг, чтобы рассмотреть меня, и одобрительно кивает: – Вижу, мясца немного нарастила на кости, смотреть приятно. Я тут узнала, что ты себе старичка с квартирой и статусом отхватила? – смеется. – Молодец, давно пора. Я тебе сколько раз говорила, что голод не мужик, ночами не согреет и шмотки не купит. Пользоваться надо юностью и красотой, пока они чего-то стоят, а не слюной давиться. Так неужели послушалась?
– Нет, – я мотаю головой. Какая глупость! – Все не так, Майка!
– Ой, да ладно! – отмахивается подруга. – Не мое это дело, Санька, можешь не объяснять. Лучше скажи: твой старикан что, и правда известный художник? Богатый и одинокий? И любит тебя до беспамятства, так, что квартиру готов отписать?
– Да с чего ты взяла? – изумляюсь. – Бред! Конечно же нет! Кто тебе такую глупость сказал?
– Все говорят. Я от Артурчика Чвырева слышала, а он от Волкова, что ты зазналась. Но лично я за тебя рада, Санька. Нет, правда! Вот такой хрен им всем, а не Чайка! Пусть подавятся!
– Слушай, – она как-то дергано оглядывается. Натянуто улыбаясь, поправляет длинные волосы и что-то меня настораживает, смущает в ломких движениях ее пальцев, которые живут своей жизнью. – Может, пригласишь в гости? Я тебя два часа на скамейке караулю – жарко, пить хочется.
Я напрягаюсь. Это сложно. Мне еще никого не приходилось приводить в дом Генриха Соломоновича. Я знаю, что он не будет против такого моего своеволия, однако слишком много в его квартире искушения для девчонки, которая ворует, как дышит.
Она чувствует мои сомнения и ластится лисой, прижимаясь к боку.
– Да ладно тебе, Чаечка. Ну, правда же, пить хочется. Сушит, сил нет! Я попью и уйду, честное слово! Неужели ты по мне не соскучилась хоть немножко? Черт, – восклицает, – когда я ловлю ее за руку и ставлю перед собой. Потянувшись к лицу, медленно снимаю с нее очки, утыкаясь взглядом в воспаленные покрасневшие белки глаз и расширенные зрачки, которые не реагируют на яркое солнце.
– Майка…
Она вырывается. Спрашивает с раздражением, поправляя на плече сумочку:
– Что?! Мне уйти? Ну давай, скажи. Плевать я на все хотела!
Господи, я столько раз просила ее покончить с наркотиками, а теперь вижу, что она увязла еще больше. Это что-то посерьезнее дури, это амфетамин или Винт*. И, судя по всему, она давно сидит на нем. Только сейчас замечаю заострившиеся скулы и бледность кожи. Синяки под глазами, которые кажутся практически черными.
– Нет, постой, – я никогда не могла от нее отвернуться.
