В окнах дома отражалась середина ночи — холодная и наполненная тихим шепотом дождя. Екатерина влетела внутрь, пропахнув родительским теплом и ощущая себя как домашняя птичка после долгого полета. Атмосфера здесь была умиротворенной, словно шептало дремлющие истории, ожидая своей ночи....
Остается только глотать горечь и искать внутри себя лед, чтобы остыть и тихо ждать результатов, доверяя кому-то самое ценное; бродить случайными мыслями, чувством вины, беспочвенными размышлениями, ничего уже не меняющими. Остается только душить все в себе и тихо, без внешних истерик ломаться от собственного бессилия. Нет, он прекрасно понимал Катино состояние и знал, каково ждать, что через какое-то время из нее вырежут его частичку. Как что-то ненужное…
— Все кончится, все кончится, потерпи, — тяжело прошептал он, крепче прижав ее голову к своей груди.
— Дима, я же люблю тебя. Я же хотела от тебя ребенка. Ну, не сейчас… думала, после свадьбы. Мы бы начали планировать. Но если бы это случилось сейчас, я не жалела, я была бы счастлива.
— Конечно, — шептал он.
— Он же жил во мне… рос… целых четыре недели… месяц.
Крапивину казалось, что внутри уже не хватает места для воздуха. Все труднее становилось дышать, сильнее пульсировала боль в висках. Боль от нервов и переживаний. Стискивал Катьку все сильнее и чуть-чуть покачивал.
— Мне дали какие-то успокоительные, но что-то они меня никак не успокаивают. Я их уже столько выпила, что, боюсь, будет передозировка, — шмыгнула носом. — Мне так плохо, Дима, мне так плохо. Когда это все кончится? Я хочу, чтобы это все кончилось. Я хочу об этом не думать, ничего не чувствовать. Не помнить и не знать…
— Катюша, если хочешь, давай позвоним родителям. Пусть мама Юля приедет. Ты же хотела. Тебе легче будет. Хочешь, я сам позвоню. Поговорю.
— Нет-нет, — забеспокоилась Катя, — не надо.
— Да, все правильно.
Хотела раньше, думала чуть позже поговорит с матерью, но теперь как представляла, что заново все переживать, что-то рассказывать и объяснять, становилось тошно. Тревожить родителей не хотелось, а держаться, делая вид, что все в норме, невозможно.
— Не хочу все это еще раз переживать. Проклятый сон… Я теперь боюсь спать, вдруг мне снова приснится этот бред.
Помогал этот разговор, помогали крепкие Димкины объятия, его успокаивающий мягкий голос, и то переживание, которое свозило в каждом слове.
