Автор
Громко заржал дурным голосом лошадь, захлопотав Сова и Марк. Башка же теснился втроем на скамейке, подул холодный ветер с пруда, который был замерзшим и полон копытных следов. Тройка неслась прямо по ледяной поверхности пруда, мимо островка, на котором еще были заснеженные холмы....
Если папаша Милы и не тот Патоличев, то все равно какая-то шишка — в Кратово цековские дачи, а держать для гостей горные лыжи это покруче, чем Саввино катание на казенных тройках.
Опять накатила паника. Все, конечно, приедут в охрененных куртках, привезут с собой валютное бухло. И само собой не на электричке."
"Представил картину. «Ой, а кто это с Настей Бляхиной от станции пешедралом шкандыбает, в кроличьей шапчонке и пальте «Заветы Ильича»? В каком колхозе она нашла себе такого кавалера?»
— Я бы с удовольствием, но не смогу.
— Ты такой… хороший. Не похож на других. — Она произнесла это задумчиво, и будто не ему, а самой себе. — Давай тогда через воскресенье. Это будет уже март, но снег еще не стает.
Ощущение было, будто хотел повеситься, а веревка оборвалась и жизнь продолжается — причем такая, что вешаться стало не из-за чего.
— Постой тут. Тормозну тачку, — сказал Марк сквозь зубы, сдавленно. Боялся, что дрогнет голос.
Первый водила, в «жигуле», за два рубля везти отказался.
Обернувшись, Марк крикнул Насте:
— Ну его, у него «беломором» накурено.
Второму было по дороге. Сговорились, что высадит на Горького, у поворота.
— На машине, конечно, удобнее, — сказала Настя, устроившись на тесноватом сиденье.
— Четыреста восьмой, рабочая лошадка. У нас когда-то тоже был, — снисходительно заметил он таким тоном, будто теперь они ездят на чем-то более импозантном. «Москвич» был у Рогачова, когда он еще не стал отчимом. Катал их с мамой за город. Потом тачка осталась у рогачовской бывшей жены.
— Можно я тебе голову на плечо положу? Меня в машине сразу начинает клонить в сон.
Он застыл и потом сидел, боясь пошевелиться. Прислушивался к ее ровному дыханию. И напряженно, даже ожесточенно шевелил мозгами.
Неделя. Есть одна неделя, чтобы перестать быть мизераблем. Иначе волшебная птица улетит. Потом всю жизнь будешь уныло петь: «Счастье не вечно, Люси ушла, нищий теперь просит в раю. Дайте монетку, мсье и медам, я подберу, мерси».
Думай, голова.
