В стенах агрохолдинга "Балашовский" шло что-то странное: начбез Марат Хасанович куда-то исчез, а его бес Милана Антоновна не давала покоя сотрудницам. Начбез Никто вновь появился, но вместо обычной грусти сопровождался ощущением непонятного происшествия и загадочности нового прихода....
Она взяла его руку, прижала к своей щеке, чувствуя тепло ладони и холод металла, и прошептала:
– Господин мой…
– Госпожа моя…
А потом и в Марате, наверное, что-то оборвалось. Потому что он снова стал целовать ее, только совсем иначе. Жарко, жадно, все лицо. И руки его касались теперь совсем иначе.
– Люблю, – звучал его хриплый низкий шепот. – Люблю тебя. Только тебя. Скажи мне, милая моя девочка, что и ты тоже меня любишь. Скажи, что не разлюбила меня!
– А какая она – любовь? – сама не понимая толком, что делает, Милана резко отстранилась.
Его ладони медленно, уже привычным жестом обхватили ее лицо. Губы нежно коснулись губ.
– Я сейчас тебе покажу.
***
Наверное, его окончательно отпустило, когда Милана сказала «Господин мой».
Его женщина, его жена, его госпожа. Его Милана.
Ее он будет сейчас целовать, ласкать, ублажать, доводить до стонов наслаждения и криков изнеможения. Так, чтобы самому захлебываться от восторга от того, как хорошо с тобой твоей любимой женщине."
"Ей ведь ни разу не было с ним хорошо.
Но сегодня… сегодня он отдаст ей все. Сполна.
Что-то перевернулось в нем. Может быть, сегодня, может быть, сейчас, может быть, только что. Потому что до этого момента Марат искренне полагал, что женщине в постели с мужчиной хорошо уже только от того, что она с мужчиной.
Теперь же он думал совершенно иначе.
Все будет, милая моя. Ты только доверься мне. Совсем. Окончательно.
***
Какой он был глупец. Слепец. Он дважды был близок с ней, и даже не подозревал, какая у нее совершенная грудь. Как раз под его ладонь.
