Автор
Юная героиня вступает в ряды Сопротивления, готовая пожертвовать жизнью. Но подлинная жертва — её репутация. Чтобы выполнить опасное задание, она должна стать предательницей в глазах всех, даже самых близких. Никто не должен узнать правду. История о героизме, скрытом под маской позора.
Ну а как их известят, что все закончилось, приезжают с цветами да подарками.
К ее удивлению, старшая акушерка, с которой она поделилась этими соображениями, возразила:
— Женщинам следовало бы позволить рожать в присутствии мужа, если они того хотят. Такие роды пройдут лучше, когда оба родителя будут вместе.
Акушерка с ужасом посмотрела на нее и вышла, а старшая акушерка решила сама проверить, как чувствует себя роженица.
Гаэль вся покрылась потом, была бледна, ее сотрясала дрожь: очевидно, боль была слишком сильна, — но от предложенного обезболивания отказалась. Она знала, что, как только примет лекарство, Роберта заставят уйти, и была полна решимости стоически выносить все мучения.
— Все хорошо, — с улыбкой произнесла акушерка встревоженному Роберту.
— И что, такие боли — нормальное явление?
— Абсолютно нормальное, особенно при первых родах, — заверила его акушерка, решив не говорить, что это только начало. — У вас крупный ребенок, но ваша жена прекрасно справляется.
После ее ухода Гаэль скрутила очередная схватка, и Роберт, с болью глядя на жену и проклиная себя за то, что не в силах ей помочь, прошептал:
— Почему ты не хочешь, чтобы ввели обезболивающее?
Ему были невыносимы ее страдания.
— Я хочу, чтобы ты оставался со мной, — вцепившись в его руку, не отвечая на вопрос, взмолилась Гаэль. — Ты мне нужен.
— Я здесь, дорогая. И никуда не уйду."
"Она сражалась со схватками еще час, потом приехал наконец доктор. Роберт совершенно извелся, глядя на ее страдания. Это бесчеловечно! Он не понимал, почему до сих пор ее не увезли в родильный зал, не дали наркоз, но акушерка сказала, что рано, а кроме того, Гоэль хотела оставаться в полном сознании. Для Роберта это прозвучало чудовищно. Больше он никогда не подвергнет ее ничему подобному, как бы ни любил, какой бы молодой, здоровой и готовой рожать еще она ни была.
Схватки становились такими сильными и частыми, что слились в одну непрерывную боль. Гаэль уже не могла говорить, только плакала и кричала. Облегчения не было. Он то и дело порывался послать за акушеркой, чтобы позвала доктора, но Гаэль, вцепившись в него, не позволяла:
— Они тебя прогонят!
— Мне все равно. Пусть сделают хоть что-нибудь. Это же невыносимо…
Его последние слова потонули в диком крике. Лицо Гаэль исказила судорога, глаза едва не выкатились из орбит.
