Девушка стремительно сбегает из дома, неся в руках единственную ценность — семейную реликвию. Ее брат, страстный поклонник древних ценностей, требует ее немедленно, угрожая отчеканить на ней свою фамильную печать. Вдали звенит медная цепь — символ проклятого завета, который она должна передать в руки епископа. Какой смертельный путь предстоит героине?...
А потом усадил меня на лавку и ушел. А я осталась. Идти было некуда…
Горясера не было весь день. В избе, куда он меня привел, хлопала дверь, приходили и уходили какие-то незнакомые воины, но меня это не пугало. Забившись в угол, я думала о Журке. Перед глазами стояло его мертвое лицо. Он никогда не выглядел таким умиротворенным, как в эту последнюю ночь…
Вечером Горясер вернулся. Прошел ко мне, уселся на корточки и поинтересовался:
– Что стряслось?"
"Я пожала плечами. Притворялся он или нет, мне было все равно.
Он ни о чем не спрашивал.
Я отвернулась к стене.
– На.
Передо мной появилась миска с чем-то горячим. Пар валил мне в лицо и забивался в ноздри.
– Не хочу.
Горясер настойчиво ткнул миску мне в колени:
– Ешь. Пришла – делай, что говорю.
Я неохотно взялась за ложку, сунула в рот варево и поперхнулась. Еда была хорошей, но вся грязь и боль, что томились в моей душе, вдруг плеснули в горло. Отбросив миску, я кинулась в угол и согнулась в судорожной рвоте. Разгибаться было стыдно.
Я утерла рот ладонью и подошла к наемнику:
– Прости.
Он поднял голову и равнодушно пожал плечами:
– Ничего, бывает.
Я села на лавку. Вместе с рвотой выплеснулась вся грязь, но вина жгла изнутри каленым огнем. Неужели мне придется жить с этой болью всю жизнь?! Нет, лучше умереть.
– Это я предупредила Предславу, – тихо сказала я.
По-прежнему собирая черепки, наемник кивнул.
– Я подслушала твой разговор с князем про поляков, – осмелела я, – и рассказала княжне. А она поведала Болеславу.
Горясер собрал осколки и понес их к столу. Не закричал, не ударил.
– Журка умер, – вдруг ни с того ни с сего сказала я.
Горясер наконец услышал.
– Жаль… – выдохнул он.
