Автор
В Нарисованных шрамах, Олтедж создает волнующую атмосферу любви и разочарования, где каждый шаг героя ведет к еще большей сложности и трагедии. Жизненная история персонажей становится кровавой игрой на живых эмоциях, отчаянии и надеждах, заставляя читателя смотреть на события со стороны, как бы не желая это делать....
Я спускаюсь ниже, пока не чувствую его твердый член, и поднимаюсь, чтобы расположиться над ним.
— Руки на изголовье, Роман.
Он приподнимает брови, но он берется за две деревянные планки над головой. Я улыбаюсь, медленно начинаю опускаться на его член, останавливаюсь на полпути и наклоняюсь, чтобы поцеловать его грудь, покрытую татуировками. Затем я облизываю ее. Роман глубоко вдыхает, но не двигается, держа руки на доске. Я бы хотела дразнить его дольше, но мое лоно буквально болит от желания иметь его в себе, поэтому медленно опускаюсь вниз и закрываю глаза.
— Не. Двигайся, — шепчу я и начинаю вращать бедрами.
Пока я скачу на нем, Роман крепче сжимает изголовье, мышцы его предплечий напряжены. Он хочет двигаться, двигаться вверх внутри меня. Я вижу его желание и контроль в напряженном взгляде. В том, как он сосредоточен, чтобы оставаться неподвижным, потому что я попросила его об этом, и меня это сильно заводит. Роман Петров — не тот человек, который кому-то уступает, но здесь он отдает мне контроль.
Пока мы лежим с переплетенными конечностями, я провожу пальцем по черным линиям на его груди. В основном это узоры в традиционном стиле, такие же, как и на его руке. Что я не заметила раньше, так это многочисленные шрамы по всей его груди. Я кладу руку на один из трех на его правом боку.
— Они от взрыва бомбы в машине, — говорит он, поглаживая мою спину.
Я перевожу руку влево и касаюсь длинного тонкого шрама над его бедром.
— После драки с ножом на мой шестнадцатый день рождения. Дискуссия о политике, которая зашла слишком далеко.
Затем я выбираю округлый шрам на левой стороне его живота и обвожу его пальцем.
— Выстрел. Разногласия с Мендозой. Для мексиканцев он эквивалент пахана, тогда все было сложно.
Я поднимаю на него глаза.
— Десять? Когда ты сменил предыдущего пахана?
— Двенадцать лет назад. Когда мой отец умер, я занял его место. Мне было двадцать три года.
— Как это возможно? Ты был так молод.
— Я начал работать с отцом, когда мне было пятнадцать. Люди поддерживали меня. — Он пожимает плечами, как будто это пустяк. — Этот вариант был гораздо лучший, чем внутренние войны. Это плохо для бизнеса.
