В ледяном дожде и криках голодных птиц я очнулась среди могущественной дивной усадьбы. Теплый ночной воздух был насыщен запахом старинного парка, который в тихой осенней мгле казался бесконечным сказочным ландшафтом.
Я тут же встрепенулась и, проворно отложив салфетку, произнесла:
– Извините меня, господа, но я поднимусь наверх, мне надо переговорить с доктором об Анечке.
– И ты даже не отведаешь десерта? – удивилась Елизавета."
"– Я уже наелась, благодарю, – ответила я, вставая и чувствуя в ее словах подвох.
– Григорий, видимо, графиня и правда сильно ударилась головой, раз дитя для нее стало важнее сладостей, – ехидно добавила Салтыкова.
Как же мне хотелось подойти к Елизавете и треснуть ей чем-нибудь тяжелым.
И, вообще, откуда она узнала, что я ударилась головой? Это Григорий ей рассказал? И зачем он обсуждал меня с ней? Это было просто возмутительно.
Видя мою заминку и отмечая злорадство на лице любовницы, Шереметьев ласково заявил:
– Ты бы ела свое мороженное, Лизонька, а то растает.
– Ступайте, графиня, – кивнула мне Мария Николаевна.
В расстроенных чувствах я вышла из столовой и направилась в спальню, именно там меня ожидал доктор, как доложил дворецкий.
Спустя полчаса семейный доктор Шереметьевых, осмотрев меня и Анечку, сказал, что мы обе вполне здоровы и нам надо побольше гулять на свежем воздухе. Он оставил для малышки какую-то настойку, если будут колики в животе.
После Ульяна пошла провожать доктора, а Танюша по моей просьбе помогла мне снять красивое, но неудобное платье и корсет, который жутко давил мне на ребра весь ужин.
– Милая, больше так сильно меня не затягивай, – попросила я облегченно, когда уже смогла спокойно дышать, надев кружевную ночную рубашку и шелковый пеньюар.
– Как же, Любовь Алексеевна? Палашка… ох, простите, что говорю о ней, – залепетала горничная. – Она сказывала, что вы любите, чтобы талия у вас не более двух фунтов была. Вот я и постаралась.
– А я говорю тебе больше так не затягивать, – велела строго я, принимая из ее рук плачущую Анечку, которая уже почти час не спала и ждала, когда же я ее накормлю.
– Как прикажете, ваше сиятельство.
– Для меня, Танюша, сейчас главное удобство, а не эта самая красота, понимаешь? Мне надо быть спокойной и довольной, чтобы молоко у меня не пропало. А этот корсет мне сегодня живот так намял, до сих пор больно.
– Я все уразумела, Любовь Григорьевна, главное, чтобы вам было удобно.
