В тепле старой башни ждет новая жизнь. Ниночка трепещет в первом роддоме города, а за окном сгущаются сумерки. Мать Татьяны, вернувшись домой, обнаруживает нежный конверт — и таинственное предназначение для своей будущей правнучки.
Только один старик подошел к решетке и, слезливо моргая от тусклых всполохов факела, молча проводил нас взглядом. По обе стороны коридора, который казался мне бесконечным, шли пустые камеры, где решетчатые двери стояли нараспашку. Путь освещал пожилой толстый тюремщик.
Моя камера отличалась от тех, что были в коридоре. Ее запирала толстенная деревянная дверь, еще и усиленная железными балками. Вверху, на уровне лица была проделана форточка, которая запиралась снаружи. Эту дверь, случись что, нужно взрывать динамитом.
В новом жилище даже присутствовало крошечное застекленное окно в мир. Узкое, прямоугольное, забранное мощными железными прутьями, да еще и находящееся ниже уровня земли. Но днем какие-то крохи света в него все же попадали. Стол и табуретка были закреплены намертво и рассчитаны на человека более крупного сложения. Угол камеры занимало чудовищно вонючее ведро-туалет.
Деревянный топчан был каким-то склизким от сырости и плесени, а от тюфяка, набитого соломой, немилосердно воняло. Еду приносили дважды в день.
У меня было время. У меня была целая куча времени, чтобы выплакаться, чтобы подумать о том, как Элли проживет без меня в этом мире, чтобы подумать о том, что, может быть, Леста ее и не бросит, а останется где-то поблизости.
Следующей ночью я спала полусидя на столе, опираясь спиной о стену. По стене изредка ползали мокрицы, довольно мерзкие и противные.
Время я тратила, без конца прокручивая в голове последние запомнившиеся мне события. Кое о чем догадывалась. Кое-что подозревала. Но кроме моих слов и домыслов, других доказательств у меня не было.
