— Поняла—поняла, – ретируется та, не смотря на меня своими бесстыжими глазами цвета пасмурного неба.
Я лишь вздыхаю ей вслед.
Марьяна качает головой, глядя на наш традиционный утренний спектакль, а я лишь развожу руками. Такие уродились, что уж тут поделаешь.
Уже в спокойной обстановке надеваю нижнее белье, чулки, привожу в порядок коротко остриженные волосы, неброский макияж на лицо. Теперь черед белой рубашки, юбки и пиджака. Только потом нацепляю туфли и становлюсь снежной леди, которой меня все считают. Поправляю полы пиджака, подмигиваю собственному отражению и, добавив последний штрих – обручальное кольцо – спускаюсь к завтраку.
День начался."
"Останавливаюсь на верхней ступени: тишина и пустота непривычна. Раньше каждое утро меня встречал радостный Джун, а теперь лишь сухие цветы в вазах да тени на светлом полу. Делаю глубокий вдох и на выдохе спускаюсь, держа в руке туфли. Так и не научилась ходить по дому в обуви. Ковролин щекочет стопы, а паркет холодит, но босиком я вхожу в столовую, где уже накрывает на стол Марьяна.
Она замечает мои босые ноги и лишь недовольно качает головой, а я усаживаюсь за стол, полный самой разнообразной выпечки для «любимых девочек».
— Опять балуешь, Марьяна? – приходит мой черед качать головой.
Она молчит. И выглядит сегодня грустной.
— Что-то случилось? – тревога колет затылок.
Марьяна вздыхает. Суетливо вытирает край стола, на который ставит большую чашку чая. Весь мой завтрак. Иногда – блинчики с джемом. Пожалуй, эта вольность, моя босая привычка да штамп в паспорте — все, что осталось прежним.
Все остальное давно изменилось. Да и я давно другая. Так уж сложилось.
— Марьяна! – с раздражением прикрикиваю, требуя ответа.
— Дочка у меня в больнице, – говорит так, будто в чем постыдном признается. И фартук теребит. Не знает, как просить об отпуске.
— Ну так поезжай, – прерываю ее заминку и отхлебываю чай, смотрю в окно. Там буйно цветет сирень, и яблони шелестят тонкими веточками. На душе становится так муторно, что впору волком выть.
— А как же вы тут…
Начинает Марьяна, но перебиваю ее.
— Да не помрем уж, не переживай, – улыбаюсь. — Девчонки сегодня укатят на две недели с Корфами. А я не маленькая, с голоду не помру.
— Снова будешь есть, что попало, – с укором говорит Марьяна. — Совсем себя измучила.
Я морщусь, но отделаться от Марьяниных нравоучений невозможно. И я не пытаюсь, но слушаю вполуха. Новых открытий она не сделает: я и без того все знаю о своей жизни. Мать-одиночка. Стерва.
