На закате времён перестройки Москва превращается в поле экспериментов по типу показательного испытания. Три молодых парня изучают секретную технологию, которую считали недоступной даже для спецслужб. Но их работа наводит на мысль о том, что они не первые и не последние в этом деле......
— Разбежались по углам, живо! Дневальный, какого хрена нет электричества на центральном проходе?
Несколько секунд и вновь вспыхнул свет.
Все участники, украшенные фингалами и царапинами, расползались по сторонам как сонные тараканы. Больше всех досталось нашему Фетисову — тот сидел на полу, трогая пальцами разбитую в двух местах губу. Под правым глазом красовался вваливающийся синяк. Красавчик, что тут добавить?
— Сипкин, Горчаков! — рявкнул Паршин, буравя солдат взглядом. Вид у него действительно был грозный. — Оба в канцелярию, живо!
— Вам конец! — прошипел сержант Сипкин, когда мы столкнулись с ним взглядами.
— Смотри, как бы второй раз с дверным косяком не встретился! — огрызнулся я.
Тот что-то процедил, но я не разобрал. По факту, ему досталось прилично.
Старался не допустить подобного происшествия, я поневоле, сам стал частью происшествия. Что ж дальше-то будет?
Ничего хорошего — факт.
Вернулся наш Горчаков где-то минут через сорок, буквально перед самым отбоем.
К тому времени мы уже успели навести идеальный порядок в жилом кубрике и просто ждали, обсуждая варианты. К нам никто не лез, хотя иногда сыпались угрозы.
Честно говоря, я склонялся к мысли, что нас сдадут с потрохами, выставив главными зачинщиками драки. И неважно, что семеро против ста это даже выглядит глупо… Я знал, как штопаются дела против тех, кого хотят задавить.
— Ну? — коротко спросил Денисов у Артема. — Что там?
— Задница. Паршин завтра доложит в штаб, приедет комендатура. По наши души. С ними будет какой-то жесткий проверяющий, но кто именно, пока неизвестно.
— А что нам предъявляют?
— Как есть. Типа мы устроили драку, спровоцировав сержанта Сипкина на конфликт. Кстати, у него, кажется перелом. В двух местах.
— Вот дерьмо! — я посмотрел на Фетисова.
— Ты не понимаешь, Леха… — тот лишь покачал головой.
— Так объясни, я мысли еще читать не научился! — потребовал я, глядя на него сверху вниз.
Фетисов, мрачнее тучи, сидел на табурете и молчал. Наконец, после продолжительной паузы, он произнес:
— Они письмо порвали. От сестры.
— Понимаю, дерьмово. — возразил я. — Низко, неприятно. Неужели нельзя было стерпеть?
— Нельзя, — тот упрямо качнул головой.
