Я бежал, ломая кусты и борясь с еловыми колючками. Федя пыхтел сзади, отставая. В голове только одно: надо вернуться и забрать его ПМ. Но не хочу рисковать — завтра точно застрелюсь. Я остановился, прислушиваясь к тишине, где-то слышалось движение. Куда дальше?
— Да я не про род деятельности, Сонька – она по жизни повариха. Все на вкус пробует, пенку снимает, а не понравится – выкинет. Сдерет с тебя шкурку, как с картофелинки, и в кипяток зашвырнет.
— В каком смысле – в кипяток?
— В переносном, Федя. У нее из таких, как мы целый бульон заготовлен на все случаи жизни…
— Ты думаешь, она блудница? Так это правда, что про нее говорят? Расскажи, что у вас было! Она что? Поцеловать себя на прощание позволила?
— Хуже, Федя. Держись. Только между нами. Сама первая поцеловала…
— Вот стерва!
— Почему стерва? Тебе она ничего не обещала, такой у нее характер, мужчин целовать любит.
— Это почему? - снова насупился он.
— На таких, Федя, не женятся, а тебе о семье уже думать пора. Сколько тебе? Тридцатка скоро.
— Вообще-то мне двадцать пять только стукнуло.
— Не обольщайся, друг, не успеешь оглянуться, и тебе уже за полтинник. Вместо жены пиво, вместо детей сигареты. Вместо тещи — язва с подагрой, и никому ты не нужен, кроме своего старого друга.
— Какая мрачная картина… И кто же тот друг, что меня убьет? Не ты ли случайно?
Я стряхнул горечь прошлой жизни, вспомнил, где я и кто, и ответил:
— Это я так, гипотетически рассуждаю. И не про тебя вовсе, а вообще о жизни. Работа – это хорошо, но если на ней жениться, то когда-нибудь она тебя пережует и выплюнет, и ничего у тебя не останется. И тебя самого не останется.
— Ха! Ты сам пашешь за двоих! И предлагаешь мне поменьше работать!
— Предлагаю тебе жизнь свою устраивать, не затягивать…
— А ты? Сам-то бобылем ходишь! Парень видный, а с девками я тебя не видал.
— А мне, Федя, пока чужие жизни надо устроить, а со своей временно перебьюсь…
— Какие это – чужие? — Погодин принял это на свой счет. — Я что? Маленький?
— Ты нет, а Олег – да.
— Блин! Я и забыл про него совсем! Как он там?
— Да поправился уже почти. Молоток. Здоровьем в мать пошел. Несгибаемый. Вот только держат его в больничке положенные три недели.
— Удивляюсь тебе, Петров! Когда ты все успеваешь? И почему, скажи, ты так к мальчику этому привязался? Ну спасли мы его… Теперь-то он в безопасности… Пусть родственники о нем заботятся или государство, в конце концов.
