Москва, март 1985: вечерний трансформатор «Луч» заполнен весельем и шумом. Разношерстная компания — от простых рабочих до модниц в легких платьях — сознает субботу, погружаясь в хмельное веселье и парную дымку. На сцене выступает великолепный исполнитель ВИА, его прическа напоминает мольберт-чучу. Артисты в нарядных рубахах играют для румяных лиц зрителей и мерцающих ламп под светодиодами....
Но через минуту я их уже не слышал. Черт! Не думал, что храм такой большой окажется. Сжимал в руках пистолет, а в голове крутилась мысль: «Только бы Федя не наделал глупостей». Как оперативник-то он хорош. Заметно вырос в профессиональном плане. Но бандитов брать — это спецназ нужен на подхвате, а до девяностых милиции приходилось обходиться своими силами.
Прошло несколько минут. Показалось, что целый час. В голове крутились нехорошие мысли. Бл*ха, зря их одних отпустил… Только об этом подумал, как эхо вдруг донесло раскатистые звуки выстрелов.
Твою мать! Я выскочил из укрытия и ринулся вперед. Стреляли с западной стороны здания. Скорее туда!
Пролетел пару коридоров и комнату. Куда-то свернул и очутился в просторном зале. Увидел со спины Погодина, который куда-то целился — но почему-то всё ещё не стрелял. Я неслышно подскочил к нему и увидел, что метрах в пяти стоит лейтенант с поднятыми руками. А вот Сапожникова не сразу разглядел. Ублюдок спрятался за пухлым опером, приставив тому нож к горлу.
— Волыны на землю! — заорал он. — Или башку ему отрежу!
— Спокойно, Женя! — я поднял руки, но пистолета не выпустил. — Давай поговорим…
— Ствол, я сказал, на землю, сука! Ну?! — Сапожников надавил на нож.
Лезвие впилось в кожу опера и окрасилось в красный цвет. Летеха вскрикнул и замахал руками:
— Не стреляйте, не стреляйте! Делайте, как он говорит!
Я без резких движений, положил пистолет на пол и кивнул Феде. Тот сделал то же самое.
— Толкните мне стволы, — истово прошипел Сапожников.
— Женя… Ты немного не в себе, — я старался говорить ровно, чтобы не провоцировать психопата. — Тебе нужно в больницу. Убери нож. Я обещаю, что добьюсь для тебя лечения. Все еще можно исправить. У нас таких в тюрьмы не отправляют.
— Заткнись, мент! — голос Сапожникова был совсем другим, будто он переродился в беса.
Он теперь не напоминал забитого тихоню-шахматиста, в расширенных глазах горел нездоровый блеск. Лицо перекосило. Света был права. Он будет биться до последнего, значит, ему есть, что терять.
— Толкни ногой мне ствол! — приказал ещё раз Сапожников.
Черт… Этого делать нельзя. Шкурой чую, что нельзя. Гад пришьет нас не задумываясь, как только у него в руках окажется пистолет.
— Что застыли? — гаркнул шахматист. — Ну!
Терпение у злодея явно кончалось. Он снова надавил на нож, летеха охал и морщился от боли, еще немного и лезвие прорежет артерию. Тогда молодому и правда хана.
Придется пробовать принимать правила шахматиста.
