Москва, март 1985: вечерний трансформатор «Луч» заполнен весельем и шумом. Разношерстная компания — от простых рабочих до модниц в легких платьях — сознает субботу, погружаясь в хмельное веселье и парную дымку. На сцене выступает великолепный исполнитель ВИА, его прическа напоминает мольберт-чучу. Артисты в нарядных рубахах играют для румяных лиц зрителей и мерцающих ламп под светодиодами....
Я попытался оторвать край от его рубахи, но крепкая ткань не поддавалась. Подобрал нож и стал резать одежду, чтобы скрутить тампон, которым можно заткнуть пробоину. Рассек ткань до нагрудного кармана и почувствовал, что в нем есть что плотное. Вытащил оттуда окровавленный конверт. Твердый, внутри явно что-то вложено. Клапан прилип от крови. И разорвал конверт, и в руках у меня оказались черно-белые снимки. Я глянул на них и похолодел. На фотокарточках застыли схваченные смертью скрюченные тела подростков, покрытые инеем.
Наверное, подвал. Три трупа. Но почему они, черт подери, голые?!
Глава 10
— Что там? — Федя, наконец, немного пришел в себя и сделал пару шагов к телу.
Заглянул мне через плечо, косясь при этом на Сапожникова. Я протянул ему фотки, на миг забыв об истекающим кровью психопате. В душе все кипело. Теперь очень хотелось, чтобы беглец сдох прямо здесь, но ментовская логика требовала его спасти.
— Полюбуйся, — я протянул Погодину фотоснимки, заляпанные какими-то желтыми пятнами.
— Это трупы детей? — Федя внимательно разглядывал снимки. — Но ведь было найдено всего два тела. Тетеркин и Ложкин, а кто третий? Ведь мы всех проверили. Не было без вести пропавших такого же возраста…
— В том и вопрос! Нужно сохранить Сапожникову жизнь и все разузнать. Возможно, на фото запечатлены вовсе не Тетеркин и Ложкин, — я протянул Погодину отрезанный кусок рубахи.
Я оставил Федора наедине с раненым и поспешил на улицу. Скорая приехала на удивление быстро. К этому времени мы общими усилиями уже вынесли Сапожникова из храма. Люди в белых халатах положили его на носилки и погрузили в рафик, врубили сирену и умчались в сторону центра города.
— Ну, Андрей Григорьевич, — пыхал сигаретой Горохов. — Как же вы так его подстрелили? Он нам живым вообще-то нужен был. Ну, хоть сами целы… Слава Богу.
— А это вы у Федора спросите, — улыбнулся я. — Он у нас ворошиловский стрелок. Герой.
— Опять что-то не так сделал? — нахмурился шеф.
— Это не сарказм, Никита Егорович, — замотал я головой. — Он реально отличился. Можно сказать, спас всех нас.
