В холодном тихом провинциальном городке жестокая женщина Ирри, сияющая свирепой магической силой, управляет своим домом. В этом мире есть братство, которое прячется среди степных лун и козьего скота, готовое охранять его от любых угроз. Однако когда внезапно прибывающий Дождик ставит ее мир в тени, Ирри узнает, что ее дом может быть более слабым местом, чем она думала....
Он отследил движение пальчика Ирри по своей груди, глухо зарычал и, перегнувшись через волка и уперев кулак в землю рядом с бедром Ирри, второй рукой обхватил ее за затылок и жадно прижался к губам. Ирри подалась к нему, раскрывая рот и позволяя целовать себя, грубо, жестко даже, прикусывая нижнюю губу чуть ли не до крови, так по-животному, так безумно, словно Раст с ума сошел в одно мгновение.
Ирри было больно, во рту чувствовался металлический привкус, а голову, в противовес этому безусловному насилию, дурманило так, что становилось страшно: на каком она свете? На том? На этом?
Ирри, не выдержав напора, застонала глухо в губы Раста, и он, сходя с ума окончательно, потянул ее за плечи к себе, заставляя тоже привстать…
Воронок, обиженно скуля, откатился в сторону, расстроенный тем, что Ирри перестала уделять ему внимание, но буквально через мгновение что-то его заинтересовало там, на поле боя, превратившегося в резню, и волк побежал в ту сторону.
А Ирри с Растом этого даже и не заметили.
Раст держал ее теперь уже двумя руками, неистово сжимал, трогал везде, где мог достать, прямо через одежду, словно пытался удостовериться, что все на месте, что с ней все в порядке. А Ирри, позволяя ему все, просто растворилась в этом грубом, жестком поцелуе, который ей почему-то так сильно нравился.
А через пару мгновений жадных, скользящих по ее телу ладоней и жаркого рычания, возбужденных боем зверей стало еще больше, потому что к Ирри и Расту присоединился чуть подзадержавшийся на поле боя Янг.
Он, ревниво сопя, развернул Ирри к себе за подбородок и тоже вжался в измученные влажные губы горячим поцелуем. Раст воспользовался этим, чтоб уделить внимание груди и шее любовницы, и от каждого, теперь уже двойного, слаженного прикосновения Ирри пробивало неудержимой чувственной дрожью.
Братья умели сделать так, чтоб она забыла полностью о том, что творилось буквально в паре метров от нее совсем недавно, о том, что здесь — явно неподходящее место и время тоже, о прошлом и о будущем… Это было так неправильно: забывать, кто она такая и кто они… Но так волшебно…
Неизвестно, чем бы все завершилось, верней, очень даже известно, потому что братья потеряли совсем головы, и Ирри, одурманенная их ласками, поцелуями, шепотом и звериными, острыми запахами тел, тоже ничего не соображала, но вмешалась судьба в лице, верней, морды Воронка.
