Автор
В глубокой печали сидит человек, брошенный судьбой на похороны своего отца. Его мысли стыдливые и разбитые – как скользкий лестничный трапеция, не позволяя выйти из затруднительного положения. Этот роман расскажет о страхах, сомнениях и внутренних борьбах человека, который надеется на лучшее, но при этом несчастен в своей жизни, когда все вокруг кажется пустым и напрасным....
Жар его тела обжигает даже сквозь слои нашей одежды, и я тут же начинаю себя ненавидеть за предательское желание закрыть глаза и на секунду представить что все именно так и есть. Представить что мы нормальные…
Губы пересыхают, и я облизываю их, привлекая внимание Хасанова к своему рту. Он на секунду замирает, глядя на них, словно они самое сладкое лакомство, а потом нехотя переводит взгляд на мои глаза. И отталкивается от стены, отступая и с диким упоением наслаждаясь моей растерянностью.
— Но мы ведь не такие да? Поэтому придется поступать иначе…
43
— Завтра утром ты впустишь меня в дверь квартиры, в которой прячешь моего сына, иначе я в судебном порядке докажу что ты невменяема и тебя лишат родительских прав, — каждое слово как удар ножом по истерзанным нервам.
Слепящее бешенство накрывает так быстро, что я не успеваю осознать, что так легко попалась в эту паутину, которой он сам меня оплел…
— Без работы ты не наймешь адвоката и не сможешь опровергнуть мои заявления в суде.
Ударяю, по его щеке расползается красное пятно, но он даже не дергается, лишь на секунду стискивает челюсть.
— Ты девушка неглупая и допускаю, сообразительная, — звучит не как комплимент, а как оскорбление. — Найдешь влиятельного папика и раздвинешь перед ним ноги, и он, возможно, даст тебе денег на то, что ты захочешь…
Хочется ударить снова, но предостережение во взгляде заставляет замереть.
— И ты наймешь детектива, найдешь сына, вот только я прослежу, чтобы тебя не пускали на порог, а по решению суда и на двести метров не подпускали к ребенку.
Запрещаю себе даже думать о том, что его слова могут воплотиться в жизнь.
— И тебе ничего не останется кроме как кусать локти, что была такой дурой и не пошла на мировую.
И словно решив подвести черту и закончить этот выматывающий, кромсающий душу в клочья разговор, Арман разворачивается к крану и открывает воду, методично споласкивая руки так, будто за этим и пришел.
— Повторяю. Завтра же. Ты дашь мне возможность увидеться с ним.
