Темное пятно застывает перед окном, а из лифта выходит рука Сергея Борисовича. Меня охватывают неприятные мысли: я-то думала, что он рано в офис не придет, ведь сегодня назначена большая встреча. Заметив меня, Сергей улыбается и манит к себе: "Здесь есть место для тебя, Наташа." Ужас становится ощущением непереносимой ответственности, но я не могу отказаться от его приглашения. Утро в офисе кажется таинственным, а Сергей – загадочным другом....
— Неужели я настолько некрасивая? Иногда люди говорят обратное, но убедить себя в этом у меня уже не получается. Дети привыкли верить тому, что говорят им родители. Вот и я тебе поверила.
Мама молчит, в её лице по-прежнему ни кровинки. Обмякший гнев снова воскресает. Даже сейчас… Неужели ей сложно хотя бы сейчас?.. Даже если для этого нужно соврать.
— С этой минуты запрещаю тебе спрашивать о моей личной жизни, — грубо чеканю я, сжимая в кулаки трясущиеся пальцы. — Не смей, поняла? Я закончила школу и университет с отличием, как ты и хотела.
Мама дёргается в последний раз, открывает рот, будто что-то хочет сказать, но снова его закрывает. Даже странно, что она молчит. Я была уверена, что такое она не спустит. Может быть, даже хотела, чтобы не спустила, потому что мне всё ещё есть, что сказать.
Разочарование от повисшего молчания оказывается преждевременным. Потому что его нарушает другой знакомый голос, гневный и скрипучий.
— Ты что себе позволяешь, Татьяна? — Она стоит в дверях кухни в халате, накинутом поверх ночнушки. — С матерью кто так разговаривает?
— Мам, не надо, мы сами… — тихо и почти жалобно просит мама. — Иди ложись…"
"— С чего я должна ложиться, когда дочь на тебя голос повышает, Ира? — Бабушкин обвинительный взгляд переходит на неё и возвращается ко мне. — Куда такое годится? Ты чего это, Татьяна? Мать решила критиковать? Ваше поколение себя шибко умным считает: чуть что, сразу с обвинениями бежит к родителям.
— Мама, пожалуйста, хватит, — говорит мама уже громче, и я отчётливо слышу, как её голос ломается и начинает дрожать. — Мы сами.
Бабушка что-то бормочет себе под нос — кажется, называет маму командиршей — и, постояв в дверях ещёнесколько секунд, уходит.
Затаив дыхание, я смотрю на маму. Грудь выворачивает наизнанку, потому что она, сидя по-прежнемунесгибаемо прямо, плачет. Делает это, как и я недавно: совсем беззвучно. Чтобы даже в слезах никому не мешать и оставаться удобной.
— Мам… — растерянно шепчу я. — Прости, пожалуйста.
Опустив голову, она отчаянно мотает головой. Говорит «не надо».
Так сильно хочется её обнять, что я даже привстаю со стула.
