Сентябрь 2011 года. Марина Казаринова, одна из самых ценных учителей в гимназии, вынуждена была бы исключить одного из ее воспитанников за сексуальное домогательство. Но вместо нее это решение взял на себя учительница-завуч Галина Евгеньевна — и именно она должна будет объявить об этом в классе, где до этого Марина Казаринова была любимым педагогом для многих учеников....
И самое поганое, что я-то знал — если б она не подчинилась, он эти угрозы выполнил бы и не поморщился. И уж насколько я не щепетильный, но такое даже для меня было дном.
Но как бы на него ни злился, как бы ни воротило от того, как он поступил с Мариной, я боялся за него. Боялся, что не успею повидаться, поговорить. За грудиной давило от острой и беспомощной жалости к отцу. И ведь знал же я, что долго он не протянет, видел анализы, с врачом говорил, ещё когда только приехал, и всё равно оказался не готов. Хотя, наверное, и невозможно подготовиться к смерти близкого.
На Ангарском мосту образовалась пробка. Трафик встал. Двигались буквально в час по чайной ложке. Я психовал, дергался, крыл матом столкнувшихся дебилов, да вообще весь на нет извелся, пока переехал этот чертов мост. И как только выехал за город, втопил на полную.
Влад уже меня поджидал. Обычно деревянный на эмоции, сейчас выглядел абсолютно потерянным.
— Ночью был приступ… метался, кричал, тебя всё звал… мы вызвали врача… — докладывал он торопливо и сбивчиво, пока я поднимался по лестнице.
Я вошёл в отцовскую спальню, и в нос сразу же ударил запах тяжелой, затянувшейся болезни. В кресле у окна клевала носом сиделка, но, заслышав скрип двери, проснулась, проморгалась, вскочила. Поздоровавшись, тут же принялась перебирать что-то на тумбочке с озабоченным видом.
Я медленно подошёл к кровати. Отец лежал среди подушек, и казался таким худым и маленьким, вообще каким-то усохшим, что сердце екнуло и перехватило горло. С минуту я стоял над ним не в силах издать хоть звук. Всё это — и вид его, и тяжелый запах, и ощущение неотвратимого конца — придавило меня жестко.
Я тронул его руку, сухую, дряблую, с желтоватой и тонкой как пергамент кожей. Потом сжал крепче и тихо позвал:
— Папа.
Отец услышал.
— Тимур… сынок…
И сразу зашелся в приступе кашля. Сиделка подскочила, чем-то его напоила. Уж не знаю, чем, однако кашлять он перестал. Хотя дыхание все равно осталось тяжелым и свистящим."
"А я смотрел на него в каком-то ступоре. Почти не узнавал.
