Сентябрь 2011 года. Марина Казаринова, одна из самых ценных учителей в гимназии, вынуждена была бы исключить одного из ее воспитанников за сексуальное домогательство. Но вместо нее это решение взял на себя учительница-завуч Галина Евгеньевна — и именно она должна будет объявить об этом в классе, где до этого Марина Казаринова была любимым педагогом для многих учеников....
Тем временем первый шок вместе с оцепенением постепенно отпустили, и вот тогда меня накрыло по-настоящему. За всю свою жизнь я не испытывал такого ужаса. Ужаса от себя самого. А я много кому делал больно. Порой очень больно. Кому-то — нечаянно, кому-то — намеренно. И никогда не жалел, даже если перегибал палку. Не мог, не умел испытывать ни вину, ни сожаление, да вообще ничего.
Даже всепрощающая Юлька порой нудила после какой-нибудь выходки:
— Шергин, у тебя вообще есть совесть? Бездушная ты скотина.
— Так чего же ты трешься рядом с такой скотиной? — отвечал ей я.
Хотя её я все-таки жалел, изредка, когда она ревела. Но та жалость, или что я там к ней временами ощущал, не шла ни в какое сравнение с тем, что буквально в клочья разрывало меня сейчас. Я даже не представлял, каким острым и невыносимым может быть чувство вины.
Как вспышка полыхнула перед глазами сцена: она вышла из ванной, утопая в белом халате, такая худенькая, хрупкая, улыбнулась мне нежно, что-то про ужин спросила, а я ей… я её… Даже подумать тошно, каково было Марине в тот момент.
Я зажмурился, сжал лицо ладонями, стиснул зубы до скрежета, услышал вдруг собственный глухой стон. Горечь и стыд выжигали внутренности. Потом подскочил, прошел к окну. Немного постоял, снова вернулся на место, но не высидел и минуты. Налил себе воды, в два глотка опустошил стакан, но внутри пекло и лихорадило не меньше. А от нестерпимого желания вернуть всё обратно и хоть что-то изменить назойливо ныло под ребрами, сводя с ума. Многое бы я отдал за это.
Я злился на отца так, что темнело в глазах. Еле сдерживал себя, чтобы не помчаться к нему немедленно, но сам же понимал — не он, а я втоптал в грязь женщину, которую любил больше жизни. Не он, а я — конченый мудак и, действительно, бездушная скотина.
Только что теперь делать? Просить у нее прощения? Да разве такое можно простить?
Гудок селектора вывел меня из раздумий.
— Тимур Сергеевич, к вам посетитель, — сообщила Ульяна, когда я принял вызов.
— Я занят, — отрезал я. Думать ещё о чем-то я сейчас был просто не в состоянии.
Спустя минут десять секретарша осторожно постучалась и вошла уже сама.
— Что тебе? — мрачно спросил я.
— Я на подпись… папку с документами принесла… сейчас четыре… извините, если отвлекаю… — заикаясь, пролепетала она.
Да, я ей сам велел в четыре приносить мне все документы на подпись. Выходит, уже больше двух часов рефлексировал?
— Положи на стол и иди.
