Сентябрь 2011 года. Марина Казаринова, одна из самых ценных учителей в гимназии, вынуждена была бы исключить одного из ее воспитанников за сексуальное домогательство. Но вместо нее это решение взял на себя учительница-завуч Галина Евгеньевна — и именно она должна будет объявить об этом в классе, где до этого Марина Казаринова была любимым педагогом для многих учеников....
На грохот сунулась секретарша, но тут же скрылась, когда я рявкнул: «Уйди».
Нет, я понимал, что случится, точнее, уже случилось много лет назад, понимал, что этого уже никак не изменить, а все равно смотреть дальше было невмоготу. Больно так, словно бритвой изнутри располосовали. Убил бы всех. А её… её лучше бы вообще никогда не знал, всю душу она мне уже вывернула, всё сердце изодрала.
Я метался по кабинету, как в агонии, снёс несколько стульев, да вообще всё разгромить хотел, но заставил себя остановиться.
Марина, Марина… как же это… почему… Упершись локтями в стол, я сжал в ладонях голову. Нет, всё это у меня никак не укладывалось. Даже не потому что я отчаянно не хотел верить в рассказ отца и Тихановича, не потому что искал любые зацепки, лишь бы не принимать такую «правду». А потому что с ней явно было что-то не то. Конкретно не то. А вот что…
Загудел селектор, оборвав мою мысль. Секретарша доложила:
— Тимур Сергеевич, вы просили сегодня вызвать Филатову.
Да, чуть не вырвалось у меня. Потом подумал — нет, не могу сейчас. Что я ей скажу? Я видел, как ты… как тебя… Рот сразу наполнился горечью, и непроизвольно вырвался тихий полурык-полумычание.
— Тимур Сергеевич, с вами все хорошо? Я не поняла вас…
— Нормально все. Никого приглашать не надо, — выдавил я.
* * *В кадры я всё же спустился, но уже после шести. Так и не придумал, как завести разговор.
Но зашел, увидел её, и вся решимость куда-то делась.
Марина сидела за столом, уткнувшись лицом в ладони.
«Плачет?» — растерялся я.
На миг она подняла на меня глаза и тут же снова бессильно уронила голову. И столько горести, столько боли было в её взгляде, что под ребрами защемило. Да и сама она как будто вся съежилась…"
"Я смотрел на ее макушку, на поникшие плечи и не мог произнести ни звука — горло перехватило от нахлынувшей жалости.
Спустя минуту-другую она выпрямилась и снова посмотрела на меня с какой-то усталой обреченностью.
— Вы что-то хотели, Тимур Сергеевич?
Меня и раньше раздражал этот официоз, а сейчас и вовсе резал слух.
