Весна наступила внезапно, заливая тихий город цветами. Вера шла подругой по узкому проспекту, когда услышала его слова: "Ты слышала?". Их шаги сменились разговором о неотложных покупках и чудесном звуке вдалеке — пение крикета. Это начало приключений, которые окружат их любовью и тайными знаниями, готовыми разрушить все сценарии....
Всю дорогу она не смотрела на него, и, кажется, даже не дышала. Он понимал почему: все её мысли сейчас были о ребёнке.
Марку позвонили, когда машина остановилась у подъезда.
Он посмотрел на женщину, что одна заставляла его сердце биться чаще, но прикоснуться не посмел.
— Всё хорошо. Ребёнок у нас. Он будет ждать тебя дома. Адрес не изменился?
Она выдохнула с облегчением и покачала головой.
Но отказалась и от его протянутой руки, когда выходила из машины и от помощи с дверью подъезда.
Большая квартира встретила теплом и домашним уютом.
Жизнью, что могла быть у меня, сглотнул Марк ком в горле.
Могла, но не случилась.
В прихожей стояла чужая мужская обувь, там, где могла стоять его. На вешалке два зонта, мужской и женский, спутались цветными верёвками ручек. Детский мяч, что его сын пинал не с ним. Большая игрушечная машина с грязными колёсами, с которой играл без него. Сбитые на носках детские кроссовки…
Чужая жизнь. Чужая квартира. Чужой уют, что создавала его женщина не для него.
Глаза щипало. Грудь жгло.
Он не хотел идти дальше, видеть спальню, а особенно детскую, где не он бессонными ночами качал колыбель своего сына. Но она позвала:
— Достань, пожалуйста, сверху чемодан, — показала Вера на антресоли.
Он снял.
— Бери только самое необходимое. Вещи, одежду, игрушки — всё купим. — Только то, что вам обоим действительно важно.
Она усмехнулась и ничего не сказала.
Он смотрел на её руки, что ловко бросали в открытый чемодан вещи и чувствовал себя чужим.
"Вот именно сейчас, когда она была так близко, чувствовал всю глубину пропасти, что теперь лежала между ними. Словно только сейчас, когда смотрел на её руки до него дошли её слова: «Если бы ты сказал, что у меня есть шанс… клянусь, я бы тебя ждала. Хоть всю жизнь. Сколько надо. Сколько угодно. Я бы хранила тебе верность. Я бы одна растила нашего сына…»
Он помнил эти руки, когда на её запястье ещё не было тонкого шрама, что сейчас белел на загорелой коже.
Он любил завитки волос на её шее, которые скручивались в спиральки и когда их прикрывало жёсткое каре, и когда они отрастали после короткой стрижки, и когда, как сейчас, мягкую копну светлых волос она убирала в узел на затылке.
Он прижимался к родинке на её плече губами, когда она ещё была родинкой, а не светлым пятнышком, что от неё осталось после удаления.
