В маленьком городке Сызрань, на берегу Волги, жили семьи: мама с детьми и отец, инструментальщик в депо. Федор Николаевич Егоров родился в семье — вторым ребенком среди двоих братьев и двух сестер. Утро начинается с раннего звонка московского университета для будущего снайпера Федора, который уже готов к тренировкам на стрельбище в своем старом доме под открытым небом Волги....
Мама рассказывала новости. Ничего хорошего. Брат Саша добился своего, поступил в военное училище."
"— Когда закончит, — жаловалась мама, — ему же всего семнадцать с половиной исполнится. Какой из него командир?
— Что за училище?
— Не знаю. Вроде танковое.
— Не так и плохо, — соврал я. — Танкисты всегда под защитой брони.
Мое примитивное утешение заставило мать лишь отмахнуться. Она, конечно, не видела горящих танков, но догадывалась, что профессия опасней некуда. Мама перечисляла приятелей и соседей по улице, погибших, пропавших без вести.
— Вот письмо от Тани. Почитай.
— Потом.
— Неплохая девушка.
— Чего ж она столько времени не писала? Когда женихов не осталось, про меня вспомнила.
Мама промолчала. Вечером проводила до ворот госпиталя и сказала, что придет завтра утром. Устроилась ночевать у какой-то давней знакомой. На следующий день мама пробилась к врачу, который меня лечил, отнесла ему подарки: копченую утку, бутылку настойки и литровую банку меда.
— По ложечке утром и вечером.
Какая там ложечка! Мед и другие гостинцы быстро подмели соседи из палаты. В госпиталях редко кто ел передачи в одиночку, всегда делились друг с другом. Мама просила врача подольше не выписывать меня и направить, если можно, в тыловую часть. Насчет тыловой части просьба вряд ли бы сработала, а в госпитале я пролежал до сентября.
Сходил на вокзал, проводил маму. Там она опять заплакала, и на прощание едва не переругались. Вернее, я снова психанул, потом успокоился, и просидели мы на привокзальной скамейки полдня. Вернулся в палату, такая тоска напала. Тут еще ребята привязались:
— Тебе денег мать не оставила? Мы гонца за самогоном посылаем, а рублей наскребли всего ничего.
Мама сунула мне червонцев двадцать. На рынке все стоило дорого, эти деньги ничего не решали. Отстегнул с руки часы (удивительно, как они сохранились!), которые снял когда-то с мертвого фрица в воронке под городом Балаклея.
— О, часы! Не жалко?
— Чего жалеть? Буду жив, новые найду.
— Молодец, Федька. Сразу видно, что снайпер, а не охранник с хреновского моста.
За часы, которые в тылу очень ценились, дали литра два самогона. Еще сколько-то купили на собранные деньги. Закусывали молодой редиской, булочками с ужина, остатками каши. Посидели хорошо.
