В тихом доме под старыми стенами начинается непростая игра истины и лжи. Здесь все знают друг о друге больше, чем когда-либо хотелось бы знать. Мура, как никого другого, осмеливается предложить Лизетте спрятаться от своих проблем в этом безопасном убежище.
Но разве мы думаем об этом, когда все хорошо? Когда мы молоды, здоровы, и все складывается лучшим образом? Разве мы хотя бы допускаем мысль, что одно неосторожное действие может привести к краху, и ничего нельзя будет изменить? Никогда. Напротив. Подхваченные ликующей толпой, мы кутим на жизненном пиру так, словно платить за все излишества придется кому-то другому. И всегда удивляемся, когда счет приходит точно по адресу.
— Прекрасно! Да я, бл*дь, философ… — шепнул Сева, отбрасывая от себя блокнот, в который пытался записать крутящийся в голове текст.
Может быть, стало бы легче, если бы он смирился. Расплатился — и х*й с ним. Но в нем зудело совершенно детское чувство несправедливости. Как будто все другие заплатили за свой обед, но только в его счет включили еще и сумму за обслуживание. И он вышел побольше, чем у других.
Тот же Саня Рудый… Или Завьялова, или водитель второй машины, который, мать его, тоже нарушил, вылетев на желтый?! Ничего такого с ними не случилось! Саня где-то учится, Завьялова звезд с неба не хватает, работает в парикмахерской на Королёва, дядька из синей Шкоды — нянчится с внуком, на день рождения к которому спешил, когда они встретились на дороге. И только по нему жизнь ударила, что есть силы. Даже не на колени поставила. Ноги выдрала к х*рам.
Сева устало растер глаза. Казалось, что самое худшее позади. Может, так оно и было, да только и лучше не становилось. Ни черта… сколько бы времени не прошло. Его лишь с Машкой попускало. Она одна будто не замечала его изъяна. Разговаривала с ним на равных, и смотрела прямо в глаза. И он с каким-то ужасом понимал, что чуть было не сломал эту тонкую хрупкую девочку, которая откуда-то нашла в себе силы его простить. Теперь-то Сева знал, чего стоит такая жертвенность.
"Та ночь, у Завьяловой… она как будто стала для Богатырева точкой обратного отсчета. Вот еще все хорошо, а потом десять, девять, восемь, семь… Бабах! Адская боль, борьба за жизнь, долгая реабилитация, злые слезы отчаяния и абсолютное тотальное одиночество. Вакуум. Еще несколько месяцев назад он мог часами лежать, уставившись в стенку, и ничего больше не делать. Его апатия была всеобъемлющей. Он не знал, как жить дальше.
