Я оглянулся — а там и правда Батя, и толпа его лички, несколько озадаченной: Глава не раз и не два у меня бывал — но личка никогда не видела здесь столько специфического народа; всё-таки рэперы не похожи на обычных людей, и на донецких людей тоже не слишком похожи (даже если это донецкие рэперы; но русские здесь всё равно пребывали в большинстве).
Было уже темно, освещение оставляло желать лучшего, но Батю сразу же узнали все присутствующие; они опешили, ошалели: для них он был не просто повелитель воюющих людей и целой республики — а цезарь, полубог, которому положено передвигаться на колесницах.
Хаски внимательно смотрел на Александра Захарченко.
Я что-то негромко говорил Злому: наверное, срочно просил вынести новые стаканы из домика, или что-то такое, — не заметил щекотную, треморную паузу; вернулся к столу, уже когда Батя, весело усмехнувшись возникшему столбняку, сказал компании что-то доброе, не то чтоб отеческое — а, скорей, человеческое, — и, обернувшись, бросил мне: «Пойдём где-нибудь отдельно посидим».
Мы отошли на несколько метров, за спиной по-прежнему царила ошарашенная тишь, и здесь один из российских рэперов громко, как бы оправдываясь, но весёлым голосом, обращаясь сразу ко всем и делая вид, что его кто-то о чём-то спросил, воскликнул:
— А что? Да я сам охерел!
Повисла секундная пауза: никто не знал, стоит ли смеяться, — но Батя, уходя, хохотнул первым, — и тут же разом все вокруг стола захохотали тоже, — ну и расслабились, зашумели; потом, позже, когда он уехал, — подходили ко мне и будто оправдывались: «Никто и подумать не мог, что Глава вот так запросто явится ночью — мы потеряли дар речи, Захар, прости».
Это после, говорю. Пока же: на участке была хозяйская баня, всегда открытая на случай если я измажусь; мы сели там. Злой тут же притащил нам с Батей донецкого пива и астраханской воблы — братва подогнала, подъехавшая из России; я разлил, мы тут же о чём-то самым оживлённым образом заговорили — но я, прости, Господи, навек забыл содержание того разговора.
Просто помню, что я иногда замолкал — и подолгу смотрел на него, и кивал; а сам разглядывал его лицо: не думая о том, какой он живой, родной, удивительный, — а чувствуя это; и — опомнившись — возвращался в сознание, откручивал в уме услышанное, собирал воедино произносимое им, и восстанавливал разговор, его смысл, заново.
— А пойдём ко мне, — сказал он, и мы пешком (его чёрные внедорожники медленно покатили за нами) дошли от моего дома до его.
