Быть может, в тот раз он вдруг признался, что знает: когда шарлатаны в киевских кабинетах соберутся и ближайшими рейсами разлетятся по заготовленным адресам, не оставив даже номера, чтоб позвонить и найти в случае обнаружения забытых вещей, потерянных запонок, детских фотографий в рамочках, вибрирующего на столе, подыхающего без тёплой руки хозяина, на последнем издыхании телефона, — когда все исчезнут, — он, Захарченко, не будет рассматриваться за красной кремлёвской стеной даже в первой дюжине претендентов на временное управление матерью городов русских; откуда-то явятся другие, не тащившие весь этот кровавый воз на себе; и по лицу Бати было видно, что ему, в сущности, всё равно, что он давно готов к подобному, — но только озадачен, отчего политика устроена так бесстыдно.
(Однако степеней бесстыдства мы оба не осознавали.)
Зато я точно помню, что именно в ту ночь Батя сказал:
— Ты в курсе того, что мы задумали?
И я тогда понял, что сказанное мне во дворике возле «Пушкина» не было разводкой, не было очередной дезой, — что они действительно собираются это делать.
Может, надо было в ту ночь его поддержать? Предложить своих людей? Сказать, что один из объектов — возьмём на себя?
…может, всё иначе пошло бы.
Вместо этого я сказал, как мог мягче:
— Бать, ну это невозможно. Мы технически не справимся, мы не успеем. Тут один дом на окраине Троицкого хотели взять — и всё поехало по швам; а ты говоришь про дело, в которое сотни людей будут вовлечены. Ничего не выйдет. Наверное, я чего-то не понимаю. Но то, что я знаю, — не позволяет мне об этом говорить всерьёз.
Он, чуть сощурившись, посматривал на меня. Ничего не отвечал.
У шлагбаума таможни обнимался с личкой: они на моём «круизёре» домой, в Донецк, ждать скорого, через день-другой, звонка, а я пешочком, вразвалочку, к будочке донецкого таможенника; в общую очередь — но кто-то из работников всякий раз толкал младшего по званию, молча кивая на меня головой, — тот быстро шёл ко мне, просил: «Ваш паспорт, пожалуйста», — забирал документы и на минутку пропадал. Стоявшие рядом со мной переглядывались, но спокойно: пешие очереди были уже не те, что в 14-м году, когда народ покидал республику тысячами, — теперь ехали по делам, имели понимание.
