Официант, прикативший суп, уже зачерпнувший в серебряный половник божественную, переливавшуюся в сиянии электрической лампы и светившую собственным фосфорическим светом жидкость (при свете этого супа можно было бы читать), — застыл на полувзмахе; другой, наливавший мне вино, пережившее две мировые войны и несколько гражданских, остановил ток жидкости, — но я махнул ему: лей, лей, я махну сейчас на ход ноги, а то пить хочется; кажется, и быку уже объяснили, что будет Эмир; «Да ладно? — не поверил бык. — Дайте хоть посмотрю на него из-за шторки, — увидел, воскликнул: — Господи, ты есть! бей в сердце, брат!» — так или как-то так всё было; но мы встали, я махнул стакан красного (на самом деле: чёрного) уже стоя, мы выскочили на вечернюю белградскую улицу.
Его тут же начали узнавать все, каждый, и каждый кричал: «Эмир! Эмир!» — однако не лез обниматься, расспрашивать, просить расписаться на ладони, но проходил мимо, благословлённый только одним тем счастьем, что — лицезрел, окликнул, получил ответный взмах руки, улыбку на три четверти небритого удивительного лица с прищуренным собачьим взглядом.
Огромной рукой Эмир тут же остановил такси. «Залезай!» — велел мне. Кажется, это была самая старая машина в Белграде, и самое малогабаритное такси, — но Эмир подобрал ноги; сопровождающие его метались в поисках других авто — но их не было, — он открутил стекло вниз, спросил у меня: «Какой адрес?» — я прочёл в телефоне по слогам, — он прокричал, и закрыл окно: «Поехали».
Это как если бы Никита Сергеевич Михалков пригласил меня — да ладно меня, — югославского, неважно из какой именно страны, мальчишку лет под сорок — с одной еле различимой ролью в каком-то местном, не очень заметном, получившем поощрительный приз при показе студенческих работ кино, — на знакомство, — заказав оглушительный стол в ресторане с видом на Кремль, — а тот ему через пятнадцать минут говорит: «Меня друзья ждут в Бутово, в пивной “У Саныча”, — короче, план меняется, к ним поедем, Никит.
