Его фильм — три раза пересматривал, с разницей в двенадцать лет; как раз, чтобы кожа сменилась, старые волосы выпали, а новые не выросли, чтоб всю душевность из меня повымело, чтоб остался занудный, злой переросток, смотрящий каждое новое кино, пытающееся раскачать чувственность, взглядом, направленным куда-то в край экрана: даже не смейте меня тянуть за душу, я вам не рыба, я не поплыву к вам в силки! …А у него, у этого серба, всё время как раз рыба плавала через экран — и я за ней, ничего не поделаешь, послушно следовал всякий раз, — с разницей в двенадцать лет! — ничего не помогало, не было никакого разочарования.
Надо ещё раз глянуть — девять лет осталось до двенадцати; в следующий раз уже без кожи буду смотреть — эту полностью расчешу, без слуха — этот растает, без глаз — эти высохнут; посмотрим, какой получится эффект; кажется, тот же самый.
Серб показывал нежнейший абсурд жизни — который и есть сама жизнь, обыденная и обыкновенная; никакой пародийности, ни малейшей, — только нежность и оправдание; это как если бы Лев Толстой родился в Одессе — и не оставил её привычек, это как если бы Фёдор Достоевский был цыганом и кочевал, — что-то такое, что-то такое.
Каждый третий его фильм был о гражданской войне; я никогда не мог разобраться, кто там и с кем воюет, — на лицо все одинаковые, прислушивался к фамилиям — тоже чёрт ногу сломит: окончание на — авич, — евич, — ошич у всех; это как здесь, в Донецке, пытаться понять, кто против кого: — енко и — ский против — ванов и — енин? — да ну, прекратите; у нас в батальоне — наугад выхватил — окончания фамилий: — еник, — раф, — штоп, — идзе, — анян, а на — енко вообще каждый второй.
Наряду с чехами, французами, итальянцами, представителями всех бывших республик, — среди ополчей было особенно много сербов. У нас в бате — имелись свои: улыбчивые, бесстрашные, хитрованы.
В фильмах Эмира царила несусветная кутерьма, всё время играла музыка, взлетали куры, ржали лошади, лаяли собаки, кричали ослы, — люди делили то ли землю, то ли веру, то ли прошлое, то ли будущее, — и, спасибо автору, никто не задавался вопросом: «За что воюете, люди? — всё общее!» — это мы знаем, этому учить не надо: всё общее, но я со своей любовью обитаю здесь и стою где стоял, — если всё общее, отдай мне свою правоту, — для начала только свою правоту мне отдай. Пусть у нас будет общая правота — моя.
